В отличие от многих других, его не тронули в 37−38-м, он спокойно пережил эти страшные два года. Войну провел в Ташкенте, попытался было по старой памяти пришить дело директору Ташкентской обсерватории Щеглову. Не прокатило — за своих вступился президент Академии наук Узбекистана Ташмухамед Ниязович Кары-Ниязов и без труда отбил атаку, обидно щелкнув по носу.
Никто его больше не боялся, и никто его не уважал. В 1955 году прошел второй съезд ВАГО, где Тер-Оганезова никуда не избрали, и не дали даже мало-мальской должности. Потерял он свое место и в редакции Бюллетеня ВАГО.
В итоге единственное, что у него осталось — это преподавание в Московском геологоразведочном институте им. Орджоникидзе, образовавшемся после разделения Московской горной академии на шесть вузов.
В 1962 году, в возрасте 72 лет, он умер. Его критики-биографы любят подчеркивать, что ни одно из многочисленных советских астрономических изданий не опубликовало некролога.
Это действительно так.
Но — справедливости ради — это касается только астрономов.
Вполне себе прочувствованный некролог появился 7 мая 1962 года в «Разведчике недр» — вузовской малотиражке Московского геологоразведочного института, где наш герой больше трех десятилетий, с 1930 года и до самой смерти заведовал кафедрой математики.
Учить студентов математике оказалось гораздо правильнее, чем астрономов — диалектике.
Благодарней так точно.
Когда вам одиноко
И грустно отчего-то,
Иль что-то охота понять,
Пойдите и спросите
Седого звездочета,
Он рядом — рукою подать.
На все вопросы в мире
Есть у него ответы.
Прочел он три тысячи книг,
И выучил все небо,
Измерил все планеты
И позволит вам взглянуть на них.
Там на большой высоте,
Даже сказать страшно где,
Звезды висят,
Как будто апельсины.
Но между звезд, между звезд,
Задравши хвост, пышный хвост,
Ходят кометы,
Важно как павлины,
А на луне, на луне,
Едет медведь на слоне,
Лунный медведь — голубенькие глазки,
Не замечая того,
Что мы глядим на него
И сам себе вслух читает сказки.
(В главе использованы стихи Юлия Кима, а музыка, которая сейчас звучит в вашей голове — молодого и гениального Алексея Рыбникова).
А теперь, проводив в последний путь Тер-Оганезова, мы возвращаемся в начало 1920-х, к Артемьеву, занявшемуся обустройством Московской горной академии.
Но сначала — пару слов о здании, в котором расположилось это учебное заведение.
Здание
За сто лет, прошедших с момента основания Горной академии, изменилось все — название страны, общественный строй, манера одеваться, способ передвижения студентов по городу… Даже Большая Калужская улица стала Ленинским проспектом.