— Вот что, други, я, грешным делом, понемножку перевожу бумагу. Пишу, одним словом. И хочется кое-что вам почитать. Потерпите?
— Давай, Саша, послушаем, — ответил Борис. — Давно ждем, когда ты раскроешь свои тайные труды.
И хриплым от волнения голосом голубоглазый гость начал читать…
А вот так — сегодня. Не очень-то и изменилось — разве что деревья выросли, да пару окон пробили. (фото автора)
На самом деле с писательством Фадеева все было не так благостно. Первые попытки будущего классика советской литературы писать друзья вовсе не приветствовали. Напротив — Сашку за них, как сейчас говорят, нещадно троллили.
И вновь послушаем очевидца — все того же Ядерщика:«Писать начал он на наших глазах в общежитии, но мы не придавали серьезного значения его творческой работе. Написав первые главы своей повести 'Разлив», он предложил нам прочитать, но, когда Саша вышел из комнаты за своей рукописью, мы решили, что надо как-то воздействовать на него и отучить заниматься глупостями.
— Пусть лучше зачеты сдает, — сказал Апряткин.
Когда Саша вернулся с объемистой папкой исписанных листов бумаги и начал читать главы своей повести, мы его прерывали своими резкими репликами и делали такие едкие замечания, что он не выдержал пытки, выскочил из комнаты, а рукопись порвал. С нами он не разговаривал несколько дней. Но желание писать в нем было так сильно, что он восстановил все написанное и был прежним веселым общительным Сашей' .
Первый красавец Горной академии даже запустил учебу, но сделать ничего не мог — тяга к писательству забирала его все сильнее и сильнее…
Почему?
Мне кажется, это время было такое.
Было то время чем-то пропитано. Что-то было растворено — не то в воздухе, не то в воде…
Знаете что? Давайте я вам одну историю расскажу.
Есть довольно известное фото Александра Фадеева и Константина Симонова с ленинградскими писателями. Вот оно.
Человек, стоящий предпоследним справа, напишет на смерть Фадеева щемящие строки, в которых тоже вспомнит его пение:
Над серебряной рекой,
Над зеленым лугом
Все я слышу день-деньской
Звонкий голос друга.
'Над серебряной рекой,
На златом песочке'
Он ведет, бесценный мой,
За собою строчки.
То заставит зарыдать,
То даст волю гневу,
То не хочет их отдать
Ни земле, ни небу…
Расскажу об этом человеке подробнее.
Два «Товарища»
Над толстячком слева — которой стоит рядом с Симоновым и через один от Михалкова — советские писатели постоянно прикалывались.
В основном — из-за его сходства с Хрущевым. Даниил Гранин так и вспоминал в мемуарах о нем — толстячка, кстати, звали Александр Прокофьев: