Почему он обратился к религии? Это, конечно, только мои предположения, но, на мой взгляд, дело вот в чем. Артемьев, как вы уже наверняка поняли, был очень рациональным человеком, практичным до цинизма. По опыту общения с подобными людьми я заметил, что они, как странно, очень страдают от своей рациональности, правильности и логичности. А знаете, почему?
Потому что видят, чего лишены.
Артемьев всю жизнь страдал от отсутствия этого священного огня внутри. Он был слишком расчетливым, ему не было знакомо то безумие, что заставляет людей совершать неразумные поступки. Ему всегда не хватало веры — той веры, что он каждодневно видел у других. Истовой веры Федоровского в Революцию, неподдельного патриотизма Аршинова или искренней веры Ферсмана в человеческий разум и торжество науки.
Его принятие сана — это, на мой взгляд, попытка как-то заглушить, чем-то восполнить сосущую пустоту внутри. Оказалась ли эта попытка удачной или обернулась очередным фиаско — мы можем только гадать, но имеющие сведения не настраивают на оптимистичный лад. Те единичные свидетельства о жизни Артемьева после принятия сана, которыми располагают историки, говорят скорее о том, что Артемьев остался Артемьевым.
Но об этом мы поговорим в свое время. Как вы уже наверняка догадались, «отцы-основатели» Дмитрий Артемьев и Николай Федоровский в этой книге являются такими же сквозными героями, как и пятеро студентов, представленных мною в первой части — Александр Фадеев, Алексей Блохин, Василий Емельянов, Иван Тевосян и Аврамий Завенягин.
К ним-то мы и возвращаемся в Москву 1922 года, в брошенную ректором Академию.
Студенты
Прежде чем перейти к рассказу о событиях, случившихся в Академии после бегства ректора Артемьева, я хочу сказать несколько слов.
В первой части книги я рассказывал большей частью о студентах. Во второй — о преподавателях.
В третьей, которая начнется после этой главы, речь пойдет о тех, и о других — потому что Академия начнет, наконец, работать как нормальный вуз, а нормальный вуз — это неразъемный сплав студентов с преподавателями.
Но я себя поймал вот на чем — увлекшись биографиями конкретных людей, я почти ничего не говорил о студентах Московской горной академии в целом.
Исправляюсь и сразу предупреждаю, что для разговора на эту тему у меня есть другая фотография.
У историков Московской горной академии имеется одно бесценное сокровище — групповой снимок студентов МГА, сделанный зимой 1921−22 годов. Огромная фотография, запечатлевшая множество людей: насколько я понимаю, сфотографировали всех студентов, кто тем зимним утром находился в академии. Я вам ее уже показывал в самом начале — вот она.