Все тот же обрушившийся социальный статус вузовских ученых и устремившаяся вслед за ним материальная обеспеченность. Все те же бесконечные грошовые подработки где угодно, не решавшие ничего, и все та же доминирующая беспросветная безденежность.
Что делать — решительно непонятно, но жить как-то надо. Решение этой проблемы обычно было строго индивидуальным — пряников на всех не хватит. Коллеги, еще вчера неотличимые друг от друга на заседаниях кафедры, как-то очень быстро и окончательно разделились на тех, кто «вписался» в крутой поворот истории и тех, кто так и не смог приспособиться к новым реалиям и влачил жалкое существование.
И в 20-е было то же самое.
С одной стороны — многократно упоминаемый в этой книге профессор Петр Петрович Лазарев, который в первые годы Советской власти был в прямом смысле слова нарасхват. Вот что о нем писал еще один невозвращенец, астроном В. В. Стратонов:«Шутники говорили, что П. П. Лазарев занимает 60 должностей, о которых он помнит, и еще 200 таких, о которых он не вспоминает до времени, пока ему не приносят по ним содержание».
С другой — умерший в 1922 году знаменитый математик Алексей Константинович Власов, о жизни которого в годы разрухи Костицын вспоминал следующим образом:«Кого из своих коллег я ни припомню, мысленно вижу людей изможденных, голодных, больных, но ежедневно месящих снег от Щипка до Марьиной рощи, чтобы дать молодежи некоторую долю знаний. Раз я встретил Алексея Константиновича Власова, который как раз шел из Института путей сообщения в Институт народного хозяйства и тащил на плечах пуд картошки, чтобы забросить по дороге домой. Встреча имела место на Мясницкой. „Несу жизнь и смерть“, — сказал он мне, и, действительно, он нес и то, и другое. Его сердце было в очень плохом состоянии, не могло выдержать этого существования и действительно не выдержало» .
Чего только не начитаешься при изучении личных дел преподавателей в первые годы существования Московской горной академии. Тогда еще не появилась привычка писать заявления строго по установленной форме, все излагали, что считали нужным, отчего иногда личное дело напоминает синопсис романа.
Бывший заводской инженер, заброшенный судьбой с Урала в Москву, в заявлении о приеме с явно ощутимой растерянностью признается руководству Академии, что очень рад предложенному месту, но считает своим долгом предупредить, что он всю жизнь на металлургических заводах, чистый производственник и отродясь ничего не преподавал. А следующий листок — заявление об увольнении, где он, наоборот, с великой радостью сообщает, что разруха пошла на спад, где-то в Подмосковье запустили завод, куда его зовут и он, хотя и безмерно благодарен Горной академии за поддержку в трудное время, вынужден отказаться от преподавательского места.