На Земле уже не осталось никого, кто мог бы опознать людей на этой фотографии — пусть не всех, но хотя бы большую часть. Поэтому запечатленные на ней молодые люди навсегда останутся безымянными.
Точно так же, как навсегда бесфамильным останется студенчество Московской горной академии. Фамилии и судьбы преподавателей я за два года работы над этой книгой худо-бедно восстановил — кого смог, конечно. Примерно половину, если честно, остальных время успело стереть.
А за студентов я даже не брался, прекрасно понимая объемы этой работы и непомерность подобной задачи. Как бы я не любил выводить людей из темноты, я не готов потратить на это лет 10 своей жизни.
Поэтому все, что я разрешаю себе — иногда, когда книга не пишется, я увеличиваю фотографию и рассматриваю лица этих двадцатилетних ровесников века. Чаще непохожих, но иногда — очень похожих на своих сегодняшних сверстников, гомонящих сейчас за стенкой моего кабинета в аудиториях и коридорах, ограниченных теми же самыми стенами.
Девушек переодеть и накрасить, с парней снять фуражки и шинели, надеть толстовки и современные куртки — хоть сейчас в аудиторию.
Я всматриваюсь в лица, в каждое отдельно, и гадаю — кто ты? Вот ты, ушастый в кепке справа — какая судьба тебе выпала? А ты, красавица в шарфе? Как обошелся с тобой двадцатый век?
Но, кстати, «ушастый в кепке справа», как я недавно выяснил, по крайней мере, Академию закончил. Я его случайно опознал на другой фотографии. Вот он в первом ряду справа восемь лет спустя, в 1930 году, среди выпускников металлургического факультета МГА. Там же, кстати, и Завенягин — шестой слева во втором ряду.
Но это уже тридцатый год, а мы пока изучаем фотографию из двадцать второго.
Там, на этой многолюдной фотографии — герои моей книги. Где-то в этой толпе — бывший кухаркин сын Ильичев и бывший красный командир Языков, будущий председатель профстудкома Сергей Федоров и будущий комендант общежития Боря Некрасов, который еще даже не женился.
Может быть — они где-то здесь.
Или здесь. Я не настолько хорошо знаю их лица, чтобы угадать.
Ниже ежащейся девушки сидит, похоже, Костя Чепиков, о котором речь впереди, но это опять-таки, только предположение.
Нет, кого-то я, разумеется, опознал. Трудно, например, не опознать Тевосяна после того, как изучил несколько десятков его фотографий. Вот он, в центре, в черной папахе.
А вот Алексей Блохин, как всегда — в очках.
Лисья шуба по соседству навевает подозрения всем, знакомым с историей коммуны, объединившей две комнаты в общежитии, но облаченный в шубу студент ни на кого из жильцов этих комнат не похож.