Но невозможно отрицать очевидное — большинство ключевых событий двадцатого столетия были или инициированы СССР, или напрямую с ним связаны. Бывшая Российская империя едва ли не впервые за весь период своего существования вышла на авансцену мировой истории и оставалась там несколько десятилетий.
Или — «всего несколько десятилетий».
СССР прожил короткую жизнь, но жизнь эта была очень яркой и предельно динамичной. Необходимость играть по навязанным правилам — а правила были очень просты: «мы против всего остального мира» — привела к тому, что страна была вынуждена постоянно меняться. Иногда — очень радикально даже в пределах одного десятилетия. Например, невозможно спутать начало двадцатых с их концом.
Начало двадцатых, несмотря на только что произошедшую радикальную ломку образа жизни миллионов — время невероятной свободы. И в этом аспекте ранние 20-е снова очень напоминают ранние 90-е.
С одной стороны — все уже случилось, все уже рухнуло. С другой — на тебя, копошащегося на развалинах, по большому счету, всем глубоко наплевать, и власти в первую голову. Она занята вещами важными и принципиальными (вроде разделки ликвидных активов в 90-е или разделки властных полномочий в 20-е). Вот на эти поляны лезть категорически не рекомендовалось. Даже «просто посмотреть». Даже поблизости околачиваться не стоило — съедят-с!
Но во всем остальном — да делай ты что хочешь, мужик. Гуляй, дыши носом, лови гусей — не до тебя сейчас!
Ранние двадцатые, как и ранние девяностые — это очень голодное и очень нескучное время. Не все, разумеется, были расположены к этому веселью, но куда ж ты денешься? Времена, простите, не выбирают. Веселись, раз уж выпало на долю.
Все и веселились — истово, до надсаживания глотки, до хрипоты.
Ранние двадцатые были временем бурных споров, дискуссий и исканий. Во всем — от театра до политики.
Красная площадь в 1920-е годы. Фото А. Завенягина.
Московская горная академия в стороне не оставалась. После того, как Артемьев не вернулся из загранкомандировки, в здании на Калужской началось длительное и бравурное шоу под названием «Выборы ректора».
Дело в том, что в то время существовала автономия высшей школы. И ректоров не назначали, а избирали — сложным способом, и от двух курий: профессорско-преподавательской и студенческой.
Я не знаю, что происходило в преподавательской среде, а вот студенты воспоминания оставили — все тот же неутомимый летописец Емельянов-Ядерщик. И, судя по его воспоминаниям, это была славная битва!
Здесь стоить уяснить следующее. Среди студентов, которых я вам показывал в предыдущей главе, людей, подобных моим героям, было сравнительно немного. Убежденные большевики, прошедшие Гражданскую, вовсе не составляли большинство учащихся Московской горной академии. Спору нет, взявшая власть партия с удовольствием отправила бы учиться всех своих сторонников, но этому препятствовал один непреодолимый барьер — базовое образование.