С 1919 года — член РКП (б), после окончания Гражданской в 1922 году перевелся из армии в органы ВЧК-ОГПУ, где и служил до 1930 года. В общем, сколько и чего он взял на свою душу за те годы — знал, наверное, только он сам.
Ну и самое главное — этот провинциальный чекист был невероятно, неправдоподобно талантлив. Отчего и ушел из ЧК в профессиональные поэты.
Его ранние стихи читаешь с вытаращенными глазами. Откуда? Откуда вся эта первобытная хтонь, виртуозно переплетенная с пафосом революции — у малограмотного, в общем-то, человека? Почитайте его «Невесту» — это не стихи, это древнерусский северный заговор какой-то. Ведовство, которого он набрался у местных карелов, а они, как знают даже малые дети, все до одного — колдуны.
По улице полдень, летя напролом,
Бьет черствую землю зеленым крылом.
На улице, лет молодых не тая,
Вся в бусах, вся в лентах — невеста моя.
Пред нею долины поют соловьем,
За нею гармоники плачут вдвоем.
И я говорю ей: 'В нарядной стране
Серебряной мойвой ты кажешься мне.
Направо взгляни и налево взгляни,
В зеленых кафтанах выходят лини.
Ты видишь линя иль не видишь линя?
Ты любишь меня иль не любишь меня?'
Или вот — одно из моих любимых. Стихотворение 1929 года «Товарищ», посвященное Алексею Крайскому.
Я песней, как ветром, наполню страну
О том, как товарищ пошел на войну.
Не северный ветер ударил в прибой,
В сухой подорожник, в траву зверобой, —
Прошел он и плакал другой стороной,
Когда мой товарищ прощался со мной.
А песня взлетела, и голос окреп.
Мы старую дружбу ломаем, как хлеб!
И ветер — лавиной, и песня — лавиной…
Тебе — половина, и мне — половина!
Луна словно репа, а звезды — фасоль…
Спасибо, мамаша, за хлеб и за соль!
Еще тебе, мамка, скажу поновей:
Хорошее дело взрастить сыновей,
Которые тучей сидят за столом,
Которые могут идти напролом.
И вот скоро сокол твой будет вдали,
Ты круче горбушку ему посоли.
Соли астраханскою солью. Она
Для крепких кровей и для хлеба годна.
Чтоб дружбу товарищ пронес по волнам,
Мы хлеба горбушку — и ту пополам!
Коль ветер — лавиной, и песня — лавиной,
Тебе — половина, и мне — половина!
От синей Онеги, от громких морей
Республика встала у наших дверей!
В начале 70-х на эти стихи написали песню, и она стала шлягером. Но, несмотря на великолепное исполнение молодого Лещенко, меня всегда что-то в ней не устраивало.
Всегда что-то мешало, как камешек в сандалии.
И только взрослым я понял — нездешность.
Слова были не отсюда. Не из 70-х. Они были из другого — невегетарианского времени. В них было что-то звериное, какая-то первобытная мощь и первобытная пластика, какое-то дикарское бахвальство человека, пустившего кровь врагу. Эти слова, как фотопластинка, на которую сфотографировали 20-е — и не переснять.