— Готовят штурм, — констатировал Хуршед. — Сейчас пойдут со всех сторон.

Похоже, что наше везение кончилось — шансов не было. Вообще.

В этот момент я ощутил странное спокойствие. Страх куда–то ушел, оставив после себя лишь холодную пустоту и легкую, горькую грусть. Я сделал всё, что мог. Больше того — мы сделали невозможное. Мы убили двух высших немецких офицеров в самом сердце занятого ими города. Мы нанесли удар, который, возможно, изменит ход битвы за Москву. Да, мы умрем здесь, в этом небольшом смоленском доме. Но это будет достойная смерть.

— Ну что, пацаны, — сказал я, обводя взглядом товарищей. — Похоже, это наш последний бой. Для меня было честью сражаться плечом плечу с вами.

— Чего это тебя на пафос пробило, пионер? — усмехнулся Петя, но в его глазах не было насмешки. — Мне не стыдно помирать рядом с вами, парни.

— Давайте просто заберем с собой побольше этих тварей, — просто сказал Кожин, хлопнув по кожуху пулемета.

Альбиков молча кивнул. Виктор, бледный от потери крови, попытался улыбнуться.

И тут, сквозь грохот стрельбы пробился новый звук. Низкий, вибрирующий рокот мощных двигателей.

— Ребята… — прошептал я. — Вы слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Гул нарастал, приближаясь со стороны улицы Ленина.

— Моторы… не немецкие, — сказал Петя, и в его голосе прозвучала безумная, сумасшедшая надежда. — Это… танковые дизели!

На площадь, снося остатки баррикады из мешков, ворвался, рассыпая фонтаны снега и земли, стремительный силуэт танка «Т–34», похожего в своем бело–сером пятнистом камуфляже на гигантского снежного барса. За первым танком почти сразу выкатился второй, а затем и третий.

Немцы, готовившиеся к штурму нашего дома, застыли в оцепенении, не в силах понять, откуда в самом центре оккупированного города появились советские танки. Первый «Т–34» выстрелил с ходу. Снаряд попал в зенитку «Flak 18/36». Орудие взлетело на воздух в огненном вихре из обломков и тел.

Танки, не снижая скорости, врезались в немецкие позиции, давя гусеницами пулеметные гнезда, и расстреливая в упор мечущихся солдат. Дизели яростно ревели, заглушая крики истребляемых немцев. Я стоял у окна, не в силах оторвать глаз от этой апокалиптической картины. Мои пальцы расслабленно разжались, пистолеты чуть не выпали из рук. По щеке медленно поползла горячая слеза. Потом вторая. Я не пытался их смахнуть. Я просто смотрел, и изнутри меня, обжигая горло, поднимался какой–то дикий, неконтролируемый, животный восторг, смешанный с невероятным, всепоглощающим облегчением.

— Наши… — хрипло прошептал Кожин, и его голос сорвался. — Боже ж ты мой… Наши…