Витя молчал почти минуту, но потом продолжил тем же сбивчивым шепотом.

— Я боюсь не смерти, Игорь. Я боюсь ошибиться. Боюсь подвести тебя, подвести командование. Боюсь, что мой немецкий язык не будет достаточно хорош, что меня выдаст акцент. Боюсь, что взгляд будет не тот. Боюсь, что не смогу выдержать этого давления, этой лжи, в которой мы живем каждую секунду.

— Это нормально, Витя, — успокоил я напарника. — Не боятся только умалишенные, не осознающие опасности. Мы делаем тяжелую, но очень нужную работу. Просто пойми это и работай спокойно.

Витя медленно лег и вроде бы действительно успокоился. Но минут через пять, когда я снова начал проваливаться в сон, Артамонов снова начал шептать, уже не обращаясь ко мне, а просто выплескивая всё накопившееся на душе.

— Эти люди на улицах… их взгляды… Они смотрели на нас, на эти мундиры, и я кожей чувствовал их ненависть. Она была физической, как жар от огня. Они видели во мне чудовище. И по–своему они правы. Мы притворяемся теми, кто убивал их семьи, сжигал их дома. Мы носим вражескую форму, вражеское оружие, даже вражеские лица. И я не могу оправдаться перед ними, не могу сказать: «Я свой! Я не тот, за кого себя выдаю!»

Он, наконец, умолк, исчерпав себя.

— Просто помни: те взгляды, эта ненависть — они не к тебе лично. Они к мундиру, — тихо сказал я, хотя напарник не ждал ответа — я говорил для самого себя, испытывая схожие эмоции. — А под немецким мундиром мы остаемся теми, кто мы есть. И мы здесь для того, чтобы таких мундиров на нашей земле стало меньше.

Я повернулся на скрипучем диване спиной к Артамонову и почти мгновенно уснул, словно провалился в черный омут. Нам обоим нужно было хоть немного отдохнуть. Завтра предстоял новый день в аду, где мы были вынуждены играть роль демонов.

Утром мы проснулись от гула моторов и приглушенных команд, доносящихся с улицы. В окно пробивался серый, зимний свет. В половине седьмого молодой солдат в мешковатой форме принес завтрак — две кружки жидкого, горького эрзац–кофе, по вареному яйцу и по ломтю серого хлеба, смазанного тонким слоем маргарина. Еда была скудной, но горячий кофе хоть немного разогрел окоченевшие тела — температура в помещении не превышала пятнадцати градусов тепла.

Пока мы ели, я снова достал злосчастную записку. Разложил ее на столе рядом со скорлупой.

— Давай еще раз, — сказал я Виктору. — РККФ. Красный Флот. Что у флота есть в Смоленске? Флотские экипажи? Матросы?

— Могли сформировать отряд моряков для сухопутного фронта, — предположил Виктор, с юношеским аппетитом жуя плохо пропеченный хлеб с безвкусным маргарином. — Например из Днепровской флотилии. Я слышал, что так делали. Но при чем тут «ось над цать»? Ось… как у телеги? Над чем?