— Наверное вы, Шварц, сбили ему прицел своим ответным огнем! — вроде как похвалил оберлейтенант. — Идите отдыхать. Гефрайтер, проводи господ офицеров в свободную комнату.

Автоматчик, практически брат–близнец убитого часом ранее, провел нас на третий этаж, в небольшой кабинет какого–то мелкого партийного функционера. Комната была загромождена массивным письменным столом и огромным кожаным диваном с высокой вертикальной спинкой.

— Располагайтесь, господа офицеры, — сказал сопровождавший нас солдат, подавая два тонких солдатских одеяла, колючих на ощупь. — Утром разбудим.

Дверь закрылась. Я, сбросив шинель и фуражку, плюхнулся на диван. Пружины жалобно заскрипели, взметнулось облачко пыли. Виктор, скинув сапоги, устроился прямо на столе, завернувшись в одеяло с головой. Снаружи доносились отдаленные выстрелы, редкие пулеметные очереди. Оккупированный город не спал. Он выл от боли и ненависти. И где–то там, среди развалин, прятался Вадик Ерке, неся на себе груз секретов, которые могли стоить жизни десяткам наших людей.

Я уже начал проваливаться в легкую, нервную дремоту, когда до меня донесся голос Артамонова. Он говорил очень тихо, словно для себя, но при этом, не забыв о конспирации, на немецком.

— Знаешь, Игорь… летом, во время боев… мне было страшно. Но, в то же время была ясность… я был среди своих… А враги были впереди. Я стрелял в них, они стреляли в меня. Здесь же… здесь всё иначе.

Витя замолчал, прислушиваясь к очередному отдаленному выстрелу.

— Я только сейчас понял, что такое настоящий страх. Когда видишь врагов не в прицел, а рядом с собой. И сидишь не в окопе, а ходишь среди них. В городе, который они буквально сожрали, медленно разжевав. Тогда, в Лозовой, я, если честно, не успел этого осознать — все прошло довольно быстро, да и старик прикрывал нас надежно, как скала. А здесь я словно голый… Я был готов к перестрелке, к прорыву с боем… но я не был готов к этому. К этому ощущению, что ты среди врагов, которые так похожи на обычных людей…

Он снова замолчал, и было слышно, как он сглатывает.

— Там, на КПП, когда тот автоматчик смотрел наши документы… у меня внутри всё сжалось в ледяной комок. Я думал: Сейчас он что–то заподозрит. Скажет что–то не то. И мне придется… мне придется убить его. Просто потому что наша легенда важнее его жизни. А он ведь мой ровесник, совсем молодой парень… И это… это гораздо страшнее, чем идти в атаку — там не видишь их лиц.

Его голос дрогнул. Он рывком сел на столе, кутаясь в одеяло.

— В этом и есть весь ужас войны, Витя, — что нам приходиться убивать… этих… тварей. Брать грех на душу, — вздохнул я, глядя в темный потолок. — Не мы выбрали такую судьбу — они решили сами, когда напали на нашу страну. И теперь вопрос стоит так: или мы их, или они нас. Причем, если победят они, то уничтожат на нашей земле всё живое. Убьют всех, кого ты знал — девушек, женщин, стариков, детей… Их надо остановить, даже ценою своей жизни, ценою своей души!