— Хватит! — заорал я, уже не в силах контролировать себя. — Ты, мразь! Оставь ее в покое, бей меня!

— О, нет, дорогой Игорь, — майор встал и вышел из–за стола. Он встал позади женщины, положил ей на плечо руку, и та вздрогнула, как от прикосновения гадюки. — Тебя бить бесполезно. Ты фанатик. Ты стерпишь. А вот смотреть, как бьют твою мать… Это совсем другое дело! — Он наклонился к самому ее уху, и «доверительно» прошептал, не сводя с меня глаз. — Я ведь правильно вычислил: она — твоя мать? Не тетка, не сестра. Родственная связь — удивительная вещь. Она ломает любую выучку, любой фанатизм. И ты все мне расскажешь. Все, что знаешь. Или… — он выпрямился, и его голос стал сладким, ядовитым, — … или я прикажу фельдфебелю не останавливаться. Ее будут бить прямо у тебя на глазах, пока она не потеряет все зубы. А потом я отдам ее солдатам. У них здесь, на фронте, не так много развлечений. Они оценят такую… зрелую женщину. Пустят по кругу. Правда, Эрик?

Фельдфебель стоял, глядя на Надежду Васильевну своими мертвыми глазами, и лишь слегка кивнул, как будто речь шла о погоде. На лице фон Вондерера расплылась мерзкая, самодовольная улыбка. Он добился своего. Нашел слабое место.

Я смотрел на свою прабабушку. Она сидела, опустив голову, растрепавшиеся волосы скрывали ее лицо. Плечи слегка вздрагивали. От боли? От унижения? Или от ярости? Я не знал. Во мне боролись два человека: хладнокровный «попаданец», знающий, что любое слово сейчас — смерть для нее, для меня, для дела, и семнадцатилетний парень, для которого эта избитая женщина — мать. Родная кровь. И этот парень орал внутри меня от бессилия и ненависти.

Майор, удовлетворившись произведенным эффектом, сделал круг по комнате, потирая руки. Он был на вершине успеха.

— Ну что, Игорь? Решай. Время — деньги. Говори, или мы начнем…

Он не успел договорить.

Это произошло так быстро, что мозг не сразу осознал увиденное. Надежда Васильевна, которая секунду назад сидела сгорбленная и разбитая, вдруг прыгнула со стула из сидячего положения, как разжатая пружина. Ее тело, худое и легкое, обрушилось на фон Вондерера, и сбило его с ног. С глухим стуком они рухнули на пол, на загаженный ковер. Майор попытался оттолкнуть ее, но женщина вцепилась зубами в его нос, а руками — в уши.

Раздался пронзительный вопль фон Вондерера — смесь дикой боли, ужаса и ярости. Он забился под ней, силясь освободиться, но ее хватка была железной.

Фельдфебель, на собачьей роже которого промелькнуло нечто вроде удивления, бросился к сцепившимся телам. Он схватил женщину за плечи, пытаясь оторвать, но не вышло. Автоматчики явно растерялись от такого «перформанса» — стволы «МП–40» качнулись в сторону схватки на ковре, но тут же вернулись ко мне.