Я рванулся, дергаясь всем телом, как рыба на крючке. Ремни впивались в грудь, ноги, лоб. Стул скрипел и подпрыгивал.

Эрик, поняв, что просто так женщину от начальника не оторвать, нанес несколько сильных ударов, целясь по почкам и позвоночнику. Но Надежда Васильевна только мотала головой, как бультерьер, не разжимая челюстей. Это была ярость загнанного зверя, последний, отчаянный акт сопротивления. Она защищала сына. Ломала игру палачу самым простым и страшным способом — провоцируя свою смерть.

И добилась своего — фон Вондерер, сунул руку в карман брюк, вытащил оттуда маленький, плоский пистолет — «Маузер М1910», и, не целясь, просто уткнув дуло в бок навалившейся на него женщине, нажал на спуск.

Выстрел прозвучал в комнате, как хлопок. Тело Надежды Васильевны дернулось. Но она не ослабила хватку. Майор, обезумев от боли и ужаса, нажал снова. И еще. И еще. Он стрелял, пока курок не стал щелкать вхолостую. Только тогда ее челюсти разжались. Только тогда Эрик смог оттащить ее обмякшее, безвольное тело и отшвырнуть в сторону, к стене, под акварели с видами Смоленска.

Фон Вондерер, весь залитый кровью, с дырой вместо носа, катался по полу, зажимая лицо руками и хрипло выкрикивая на родном языке:

— Diese widerliche alte Schlampe hat mir die Nase abgebissen! Verdammt! Sie hat mirdie Naseabgebissen!

А я смотрел на тело прабабушки. Она лежала на боку, лицом ко мне. На зеленой гимнастерке, ниже ребер, виднелись небольшие, очень аккуратные пятна. Серые глаза были широко открыты, но в них уже не было ни боли, ни ярости. Только какое–то невероятное спокойствие — она выполнила свой долг матери и бойца, сломала проклятому врагу его бесчеловечную игру. Губы Надежды Васильевны шевельнулись. Мне показалось, что ее последними словами были «прощай, сынок». Произнеся это, она закрыла глаза и затихла.

И тогда во мне что–то оборвалось. Сорвалось с цепи. Отступило рациональное мышление человека из будущего. Я пронзительно завыл, как волк, дергаясь в своих путах, чувствуя, как слезы сами собой хлещут из глаз. Мой отчаянный дикий, первобытный крик заглушил стоны майора. Автоматчики в страхе отшатнулись.

Эрик, непроизвольно поморщившись, шагнул в мою сторону и четко, акцентированно «зарядил» мне в челюсть. Прихваченная ремнем голова даже не мотнулась, а вой не прекратился. Тогда фельдфебель ударил в печень, угодив точно в шрам от раны.

Острая, разрывающая боль, пронзила меня, заставив на миг забыть обо всем — о смерти, о ярости, о плене. Воздух со свистом вырвался из легких. Сознание милосердно прекратило мои мучения, погрузившись в густую, бездонную, бархатную тьму.