Послышался звук отодвигаемого тяжелого засова, затем скрип петель. В прямоугольнике тусклого света из коридора, такого яркого после полной темноты, что я зажмурился, возникла фигура немецкого солдата в шинели. Это был мужчина лет сорока, высокий, широкоплечий, ощутимо сильный. Он не стал сразу заходить, а для начала внимательно осмотрел помещение и оценил положение моего тела, скорчившегося на полу у стены.

Поняв, что прямой опасности от пленника нет, Карл вошел в камеру и, встав так, чтобы свет из двери падал на мое лицо, спросил:

— Ну, чего орал, чего хотел?

— Воды! Пить! — просипел я. И добавил нарочито плаксивым тоном: — Ради всего святого!

Второй охранник, тот, что помоложе, стоял в коридоре, но я видел его тень и ствол «МП–40», направленный на меня. Грамотные ребята, знают свое дело — один входит, второй страхует.

Карл еще раз внимательно осмотрел меня, буквально просканировал, задумчиво хмыкнул и бочком, не поворачиваясь спиной, вышел из камеры, прикрыв дверь. Вернулся он, впрочем, довольно быстро.

— На, пей! — сказал Карл, протягивая жестяную кружку.

Я отлепился от стены и потянулся к кружке. Поняв, что мои руки скованы за спиной, охранник поднес кружку поближе ко рту, и я принялся жадно пить, большими глотками, стуча зубами о край. Вода была ледяной, с привкусом металла и хлора, но показалась мне нектаром богов.

— Спасибо, — выдохнул я, и, почувствовав, что влага сняла сухость в горле, и можно говорить без сипа, торопливо добавил на своем безупречном немецком, имитируя баварский акцент: — Вы даже не представляете… Это кошмар. Чудовищная ошибка. Я лейтенант Ганс Ридель, двадцать девятая моторизованная дивизия. Ночью мы попали в засаду этих русских свиней, я чудом сумел вырваться… С трудом добрался сюда, думал, наконец–то я у своих… А меня избили, скрутили, бросили здесь, как животное…

Я сделал паузу, давая словам просочиться в сознание охранников. Взгляд Карла стал менее жестким, в глазах мелькнуло что–то вроде сочувствия.

— Руки… я совсем не чувствую рук! — продолжил я, и на глазах самопроизвольно появились настоящие слезы от боли и бессилия. — Пожалуйста… снимите наручники. Хотя бы на время. Я никуда не денусь, вы же видите. Я едва жив. Я немецкий офицер, разве со мной можно обращаться, как с недочеловеком?

— Ты откуда родом, Ганс? — спросил Карл, услышав родной баварский акцент.

— Из Фюссена! — ответил я.

— Бывал я в твоем городке… — задумчиво проговорил Карл. — Там же рядом этот… как его?.. ну, тот… ты должен знать, Ганс!

— Замок Нойшванштайн? — догадался я о проверке. — Я, как сапожник без сапог — всего один раз его посещал, еще ребенком.