Я едва не подавился. С трудом проглотил кусок, запил клюквенным морсом, промокнул губы салфеткой.

— Дед, ты перестраховываешься, — возразил ему. — Кого интересуют застольные разговоры?

— Да очень много кого интересуют! На днях, как мне сообщили, среди прислуги у господина Витте обнаружили родственника известного социал-революцонера. А казалось бы, человек доверенный, давно служит. Дворник донес, что слуга господина Витте общается с подозрительными личностями — студентами. Тот в отказ, мол племянник это мой. А племянник тот давно уже на карандаше у охранки. Так-то. Вот и думай, что он передавал террористам, — рассказал дед. — А потом удивляемся, почему так удачно и вовремя взрывают высших чиновников. Вон, того же Сипягина как ловко застрелили. А все потому, что заранее были осведомлены о планах.

— Мы здесь, Иван Васильевич, ни о чем важном не говорим, и планы свои при слугах не обсуждаем, — я постарался сказать это без раздражения. — Вам не о чем беспокоиться.

— Завтра будь готов, поедем на встречу с Плеве. Вячеслав Константинович хочет лично побеседовать с тобой, — сообщил Иван Васильевич.

— И чем я заслужил внимание такой высокопоставленной особы? — я усмехнулся.

— Он сторонник переселения крестьянства из центральных Российских губерний в Сибирь. Я сам напросился на аудиенцию, хочу поговорить о переселенцах. На Потеряевском руднике не хватает людей, и людей этих кормить нужно. А землица там жирная, в предгорьях. Так и сами кормиться будут, и рудник кормить, — поделился своими планами Рукавишников.

Я усмехнулся, но вслух ничего не сказал. Есть у деда привычка приукрашивать. Выгода деда, идея деда, а Плеве вдруг захотел «поговорить со мной лично»? Ну-ну!

Я постарался скрыть усмешку и спросил как можно серьезнее:

— Во сколько встреча и где?

— В три часа дня, чтобы до обеда поговорить можно было, — проинформировал дед. — У него, на Аптекарском острове, на казенной даче Там будет ждать. И чтобы без опозданий, Федор! — он погрозил мне пальцем, как несмышленому постреленку. Я только вздохнул.

— Он готовит всеподданейший доклад о переселенческом движении, твое мнение и результаты твоих поездок ему были бы очень интересны, — наконец. Снизошел до объяснений Иван Васильевич.

Вечером, гуляя с Настей в саду, я слушал ее рассказы об учебе, о работе и улыбался.

— Ты не обижайся на деда, — вдруг сменила тему разговора Настя. — Он не злой, он просто старый.

Она присела на скамейку, погладила Волчка, тут же подбежавшего к нам и продолжила:

— У нас перед отъездом на Алтай дед умер. Еще в Воронежской губернии. Так ему лет было столько, что уж и позабыли, сколько на самом деле. Так я к чему веду, — она повернулась ко мне, положив руку на спинку скамьи, — вот как все дома, и дел много — ну стирка там, или хлеб надо печь, дед из своей комнатки выйдет обязательно. И ведь сам едва стоит, а нос везде сует, всех ругает, во все вмешивается. Мы уж с той же Марфой, не к ночи помянутой, задерганные все. А дед будто молодеет от этих ссор и споров. Я сколько раз замечала, как уходит с кухни, так щеки розовые, глаза блестят, а сам будто покушал хорошо. Даже походка лучше становилась, ногами шаркать переставал.