— Да входи уже, конспиратор, — хохотнул Бокий.

В комнату, прихрамывая, вошел человек в рясе священнослужителя, подпоясанной обычной веревкой. Лицо его казалось бы благостным, если бы не острый, цепкий взгляд.

Он заправил за ухо выбившуюся прядь вьющихся волос, погладил короткую бородку и хорошо поставленным голосом, на распев, произнес:

— Простите, друзья, задержался. Дела духовные — несть им числа, — и перекрестился — нарочито медленно.

Камо хмыкнул, не оборачиваясь, словно за окном был виден не кусок улицы, а что-то невероятно интересное. Бокий же, напротив, подался вперед, сцепив пальцы в замок на колене.

— Дела, говоришь, духовные? — Глеб усмехнулся. — А я слышал, батюшка, что тебя вчера в трактире видели. Причем, отмечу, с компанией не самого воцерковленного вида.

Гапон на секунду замер. Его взгляд сначала царапнул Бокия, потом меня, потом снова вернулся к Бокию. На лице появилось обеспокоенное выражение. Но когда он начал говорить, его голос даже не дрогнул. Он вообще говорил очень просто, доходчиво.

— Пастырь должен быть среди паствы. Даже там, где паства пьет горькую. А вы, господа, — тут он сделал широкий жест рукой, как бы показывая на нас всех сразу, — разве затем ко мне приехали? Поговорить о том, как народ от горькой отвадить?

Бокий достал сигаретку, прикурил, выдохнул дым, пустив несколько колец. Камо, наконец, отлип от окна и жестко произнес:

— Слушай, поп, народ пил горькую и будет пить, пока кровью не захлебывается. Твоя задача сделать так, чтобы эту кровь за святую приняли.

— Не кощунствуй, Симон, — тихо ответил ему Гапон, и в его голосе прорезалось что-то настоящее, не наигранное. — Я в Бога верую.

— И я верую, — возразил Камо, снова поворачиваясь к окну. — В дело верую. А Бог подождет. У него — вечность.

Гапон прошел к столу, выдвинул из-под него табуретку, присел и потер колено — то ли болело, то ли просто привычный жест.

— Зачем приехали? — спросил он, резко, даже с какой-то затаенной неприязнью, как мне показалось. — Надеюсь, не отмывать руки после убийства Плеве и его адъютантов?

Бокий молча курил, пока пауза не стала плотной, вязкой.

— Вот ты скажи мне, Григорий Аполлонович, как человек, близкий к борцам за правду, и к тем… кто за нами охотится, — он сделал ударение на второй части предложения. — Как ты думаешь: можно ли взять власть, не замарав руки кровью?

Гапон усмехнулся, выражение его лица перестало быть благостным, стало циничным, страшным.

— Глеб Иванович, я, конечно, поп, но не настолько же? Власть — она от крови жиреет. Вопрос только в том стоит, чья это власть будет и чья кровь… — поп Гапон даже не стал поправляться фразой типа «прости Господи», а я понял, что вижу истинное лицо этого человека.