Камо резко обернулся, глаза его, черные, горящие, впились в лицо священника.

— Поэтому мы… — начал он, но в этот момент за окном хрустнула ветка.

Я встал, дернулся к окну, но Глеб остановил меня, приложив палец к губам.

— Конспирация, сын мой, конспирация, — снова благостно улыбнулся Гапон и поманил меня за собой в комнату за занавесками.

Я прохромал туда.

Обычная спальня, мужская. Узкая кровать, стол, стул, комод. Глянув на меня, Гапон сказал:

— Мы с тобой примерно одного роста, да и в плечах ты не шире. Думаю, подойдет. Переоденься, — и он достал из комода стопку одежды.

И вышел обратно в большую горницу.

Я сел на стул, с трудом стянул сапог с травмированной ноги. Одежда была простая, теперь я ничем не отличался от обычного рабочего, с любого завода. Как говорится, бедненько, но чистенько.

Когда вышел, Бокий и Камо уже прощались с хозяином дома.

— Федор поживет у вас, Григорий Аполлонович, пока нога не заживет, да и пока шум не стихнет, — сказал Бокий.

— Мой долг пастыря — помогать гонимым и страдающим за правду, — смиренно ответил Гапон.

Я не стал ничего говорить, хотя знал и о дружбе Гапона с Зубатовым, и о том, какую роль он сыграет в истории. Пока я не мог никак повлиять на события, оставалось только плыть по течению. Надеюсь, прибьет к какому-то берегу.

Неделя у попа Гапона пролетела незаметно. В доме у него редко бывало пусто. Посетители толклись с утра до вечера — не только сирые и убогие, или простые рабочие. Частенько заглядывали «на огонек» люди образованные, даже известные. Разговоры велись интересные, в основном вокруг темы веры и мистики. Сам Георгий Аполлонович называл таких гостей богоискателями, и произносил это слово с горькой усмешкой.

— Тот же Глеб Бокий, — рассказывал он мне, — сам-то небось не знает, что ищет. Вера — она в душе человека должна быть. У подвижника она пламенем горит и другим светит, у простого христианина лампадкой теплится — его греет, близких его. Вера — она какая? Вот один откровение от Бога получит, и церковь строит. А другой в эту церковь придет, свечу от чужого пламени зажжет. А у Бокия — у него страсть душу сжигает. Надо ему идею свою для всех общей сделать. Не виноват он, — Гапон вздохнул и перекрестился, — потому что дух обмана часто принимает образ светлого ангела… И на самые заковыристые вопросы отвечает, и путь указывает… Вот только куда этот путь приведет?..

— Может быть, не все так страшно, отец Георгий? — возразил я. — Если у того же Глеба свет в душе, так и хорошо. Какая разница, что стало топливом для этого света?

— Ну не скажи, Федя, не скажи. Так-то в топку все может полететь, и огонь гореть будет, только вот дым зловонный долго будет тянуть, кто знает, чем припахивать будет? Может, серой? — и он посмотрел на меня так лукаво, что я невольно рассмеялся.