Она заметила, усмехнулась. Улыбка у матушки Александры была редкая, но щедрая: лицо сразу теплело, от глаз расходились морщинки, на щеках появлялись глубокие ямочки.

— Ты не смотри, что я баба, — сказала она. — Я жизнь со всяких сторон повидала. Даже однажды городовому в ухо съездила, — она сжала кулак и я невольно посочувствовал тому городовому.

Говорила все это жена Гапона вроде бы не всерьез, но я почему-то поверил.

— Георгий мой — человек умный, да больно уж часто в облаках летает. Я все приземляю его, но не всегда получается, — она сказала это серьезно, но без осуждения — так говорят люди, которые любят давно и сильно, но признаться в этом могут только по большим праздникам.

— Все вы, революционеры такие… — вдруг сменила тему. — Идеи у вас великие, а штаны драные. Хорошо, хоть я рядом, постираю, зашью, накормлю… Вы, мужики, без бабы давно бы по миру пошли.

Я не нашелся, что ответить. Она восприняла мое молчание как знак согласия и ушла на кухню, оставив после себя запах пирогов и полыни.

Я наблюдал за ними. Не впрямую, просто в одном доме не скроешься. Видел, как матушка Александра украдкой гладит Гапона по голове, когда думает, что никого рядом нет. С какой любовью штопает его старую рясу.

Супруги часто спорили о вере. Матушка Александра была набожной, но без показухи. Молилась по-деревенски просто: истово перекрестится трижды, постоит пару минут у иконы, шепча молитву — и все.

— Долгие молитвы — они от лени, — сказала она однажды, заметив, что я за нею наблюдаю. — А от сердца всего несколько слов и надо: «Господи, помилуй, спаси и сохрани». Все остальное — суета.

— Не боитесь за мужа? — спросил ее как-то. — Все-таки с опасными людьми дела имеет?

Она в этот момент месила тесто, руки ее — в муке по локоть — двигались уверенно, сильно.

— Боюсь, — ответила она просто. — Я ж не каменная. Но если бояться за каждого дурака, который за правду рубаху на груди рвет, ни одной бабы бы на свете не осталось. Все перемёрли бы от страха. А так — не боюсь и живу. И его жить заставляю. И в Бога верить. Пусть так — по своему, но верит же?

Она помолчала немного и добавила:

— У меня дед с Дона, казак. Он всегда говорил: «Бог не без милости, а казак не без счастья». Может, и пронесет. А не пронесет… — она вытерла локтем слезу, замарав щеку мукой, — я ему тогда… на том свете… чистое полотенце в дорогу дам.

Она держала мужа, что говорится, в узде. Но узда была мягкой. К пятнице я уже сам незаметно стал звать ее про себя «матушка».

Мать Александра, не смотря на внешнюю строгость, была доброй женщиной. Ее доброты хватало не только на меня, но и на нищих, которым она раз в день накрывала большой стол во дворе. Я помогал, приносил тяжелые кастрюли и чугунки, нарезал хлеб, иногда разливал в плошки похлебку.