Гришка шел молчаливо и хмуро, руку на шашке держал. Федька поглядывал по сторонам, иногда оборачиваясь на тропу позади. Я шагал впереди, стараясь не думать о том, что будет, если старейшина не захочет говорить.

У стойбища нас встретили. Из-за деревьев вышли двое с луками. Тетивы натянуты, стрелы нацелены в землю, но руки не дрожат. Узнали, видать. Один убежал внутрь, второй остался, молча указал жестом, мол, ждите. В его глазах не было злобы, только осторожность.

Мы ждали долго. Солнце поднялось уже выше сопок, когда из главной фанзы вышел старейшина. Он был в праздничном халате из тёмно-синего шёлка, отороченном соболем, на поясе сабля с алой лентой. Морщинистое лицо его было спокойным, взгляд холодный, но от меня не укрылись дрогнувшие руки.

— Казаки, — сказал он, остановившись в нескольких шагах. — Зачем пожаловали? Тигрёнка вернуть? Или ещё что у нас забрать?

Голос его звучал ровно, но чудилось в нем напряжение. Нанайцы, стоявшие вокруг, держались настороженно, глядя то на нас, то на старейшину, то на дымок, что поднимался из-за фанз.

— Мы пришли миром, — сказал я. — Верни пленных. Орочей. Женщин, детей. Они под нашей защитой.

Вожак усмехнулся, но усмешка не коснулась глаз.

— Под защитой? Вы их от богдойцев защитили. Мы помогали вам в бою. А теперь орочи ослабли, мужчин у них почти не осталось. Кто их зимой кормить будет? Кто зверя бить будет? Мы сами их защитим. Так надо духам.

— Духам? — Гришка шагнул вперёд, и снег скрипнул под его сапогом. — Или тебе?

Старейшина не ответил. Только снова усмехнулся.

— Верни пленных, — повторил я. — По-хорошему.

— А если не верну? — предводитель скрестил руки на груди, и я заметил, как за его спиной двое нанайцев переглянувшись, положили руки на луки. — Что вы сделаете, казаки? Войной пойдёте? Людей у вас мало, лошади на морозе слабеют. А мы по зиме воюем лучше. Каждый нанаец в тайге как дома.

— Тогда мы вас под защиту возьмём, — Гришка положил руку на шашку, и сталь тихо звякнула, выходя из ножен на вершок. — Перебьем мужчин, остальных к себе определим. Тоже защита.

— Смелый казак, — старейшина не дрогнул, но я заметил, как бледнеют его пальцы на поясе. — А весной богдойцы вернутся. Кто вам тогда поможет? Мы? Или те, кого вы убили?

Повисла тишина. Я чувствовал, как Гришка закипает, как Федька переминается с ноги на ногу, как нанайцы за спиной старейшины сжимают луки. Ветер нёс запах дыма и сушеной рыбы.

— Эх, ты! — сказал я, и старейшина вздрогнул. — Мне Амба твоё имя нашептал.

Батой побледнел. Потом усмехнулся, но усмешка вышла натянутой, а уголок рта против воли задёргался.