Глава 21
Несколько дней англо-французская эскадра утюжила Петропавловск стрельбой из разнокалиберных и тяжёлых орудий. Флагманы не пытались подойти близко, опасаясь больше неизвестного берегового рельефа и мелей, чем нашего огня. Англичане и французы играли с нами, как маститый палач с приговоренным.
После каждого удачного залпа тяжёлым разрывным ядром какое-нибудь здание в деревянном порту или земляной бруствер на склонах сопок превращался в дымящееся, кровавое месиво. Но Петропавловск был готов к такому: благодаря организованным генералом Завойко дружинам больших пожаров не случилось.
Наша Третья батарея под командованием лейтенанта Максутова стояла на узкой песчаной косе. Перешейке между Сигнальной сопкой и Никольской горой. Пять крошечных старых орудий против бессчётных стволов вражеского флота. Мы для них были не противниками в бою, а скорее учебной мишенью в тире.
Всеми силами мы зарывались в землю, как кроты. Каждое попадание пудового ядра вздымало в воздух фонтаны камней и чернозема, мелкая земная крошка скрипела на зубах, забивалась в глаза и казенники ружей. В самые страшные минуты, попадания пушек разбрасывали людей, как тряпичных кукол. Мне казалось, что уши давно перестали слышать что-либо, кроме сплошного, вибрирующего гула.
— Ядер мало, картечь бери! Подпускай ближе! — надрывался Максутов.
Лицо молодого офицера было сплошь чёрным от гари, а когда-то щегольской белоснежный лейтенантский мундир превратился в пропитанные солью грязные лохмотья. Лейтенант не отсиживался в укрытии. Он лично, упираясь сапогами в песок, помогал истощённым артиллеристам возвращать тяжёлую чугунную пушку на место после каждого отката.
Всё это я видел со склона Никольской горки, втиснувшись в нагретые осенним солнцем камни чуть выше и левее батареи Максутова. Нашей двадцатке амурских казаков во главе с Гаврилой Семёновичем дали четкий приказ: работать меткарями (то бишь снайперами, как сказал бы я в прошлой жизни). Защищать артиллеристов от вражеских стрелков, что будут бить с мачт и марсовых площадок подошедших близко неприятельских корветов.
Я поймал в прицел своего трофейного Энфилда фигурку французского солдата в синей куртке, который прилаживался с ружьем на вантах корвета «Эвридика». Я затаил дыхание, ловя в перекрестье упреждение на океанскую качку. Плавно нажал спуск. Отдача толкнула в плечо, и француз мешком рухнул с двадцатиметровой высоты в воду.
— Отлично, Митька! — скалился Гришка, лёжа в двух шагах от меня и торопливо проталкивая пулю тугим шомполом. — Еще одного зуава с мачты снял! Восемь зарубок, брат!