Внутри меня все с грохотом оборвалось в холодную пустоту. Моя ставка на высокую кухню не сыграла. Непрошибаемая жестокость Милютина изначально была в самой его природе, а не наросла в ходе грызни за кресло, или долгих поездках в отрыве тепла домашнего очага. Видно, такие гнилые бюрократы вызревают из абсолютно бездушных людей.
Я вышел в морозную весеннюю ночь. Ветер пытался охладить вспотевший лоб. Руки сжимались и ногти до крови вонзались в натруженные за день ладони. Нужно было прямо сейчас будить Умку, забирать Барса и бежать с ними глубоко в сопки, в самые непроходимые дебри, пока эта мразь не уберется восвояси.
Но я закончил с остывшими котлами на кухне и пошел к своей землянке. Лагерь спал тревожным сном. Тусклая луна то и дело скрывалась за быстро несущимися рваными облаками.
И вдруг среди ночи раздался сдавленный крик. Раздался — и затих. А затем будто что-то тяжелое упало. Шумели из главной избы — из покоев майора Милютина.
Я влетел туда, не чуя под собой земли. Дверь в горницу была приоткрыта. Караульный привалился на ступеньках крыльца с неестественно вывернутой шеей.
Я замер на пороге, оледенев.
Майор Аркадий Николаевич Милютин лежал в центре комнаты на ковре, раскинув руки. Дорогая накрахмаленная рубашка, в которой он только что ужинал, насквозь пропиталась темной кровью. Из груди, вместо незаслуженных орденов, торчала рукоять большого ножа.
Глава 16
А прямо над остывающим трупом инспектора, испуганно таращась, стоял Гришка.
Его правая рука все еще покоилась на тканевой перевязи, но левая рука и подол рубахи были залиты свежей, еще дымящейся кровью.
— Гриша… — потрясенно, не веря собственным глазам, выдохнул я.
Оружие в груди майора я узнал безошибочно. Это был тяжелый бурятский тесак, которым мы рубили мясо на пельмени.
Тут же за моей спиной раздались истошные крики. В избу с топотом и лязгом ружей залетели разбуженные жандармы из свиты Милютина. Увидев чудовищную картину, конвойные с воплями бросились на Григория, сбивая его с ног, заламывая ему руки за спину и с глухим стуком впечатывая лицом в деревянный пол.
Гришка почти не сопротивлялся. Его тело обмякло. Он поднял на меня остановившийся, совершенно безумный взгляд.
— Митя… Митя, клянусь Христом Богом… Это не я! Я услышал возню во дворе… зашел, а он уже падал! Я просто полез вытащить нож… — прохрипел он, когда тяжелый кованый жандармский сапог беспощадно придавил его лицо к залитым кровью доскам, расквасив губу.
Но взбешенные жандармы уже не слушали его хрипов, связывая ему руки ремнями. В дверях, тяжело опираясь на палку и сжимая эфес шашки, стоял бледный как полотно сотник Травин.