С диким криком он рванулся всем телом. Я не ожидал от небольшого нанайца такой мощи. Он вывернул кисть, которую я всё еще сжимал, рванул её на себя и, высвободив шило, снизу вверх вогнал граненое остриё мне под рёбра.
Острая сталь прошла тулуп, сукно рубахи и вошла в плоть.
Я коротко хрипнул, чувствуя, как каждый вздох отдавался в груди раскаленной болью. Руки, удерживающие его ворот, ослабли. Нанаец отшвырнул меня назад в сугроб, но не стал добивать. Мгновенно вскочив на ноги, он бросился к частоколу. Я хотел приподняться, зажимая бок рукой, но сил хватило лишь на то, чтобы увидеть, как дикарь рыбкой скользнул вниз, в заранее вырытую и подпиленную под нижним бревном частокола щель, которую я принял за тайник.
Снег осыпался, закрывая лаз.
Я остался лежать на спине, тяжело дыша. Жгучая боль пульсировала в левом боку с каждым ударом сердца. Горячая кровь стремительно пропитывала рубаху, а от снега сквозь порванную одежду уже начал пробираться безжалостный амурский мороз, обещая быструю, ледяную смерть задолго до обхода караульных.
Глава 12
Мороз пробирался под кожу невидимыми ледяными иглами. Я лежал на снегу, зажимая рану, и чувствовал, как с каждым выдохом из меня уходит тепло. Кровь, пропитавшая рубаху, начала застывать, стягиваясь жесткой коркой. Веки тяжелели. Тайга вокруг погрузилась в звенящую тишину.
Внезапно снег рядом скрипнул. Что-то теплое ткнулось мне в щеку. Шершавый, как рашпиль, язык властно прошелся по моему лицу, сдирая иней с ресниц.
Я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависла лобастая полосатая морда Барса. Тигрёнок тревожно сопел, принюхиваясь к запаху крови. Поняв, что я не поднимаюсь, он издал тонкий, почти кошачий мяв, потом рыкнул — и вдруг рванулся прочь.
Прошло, кажется, не так много времени, хотя для оно стало густой патокой, замешанной с болью. Послышался быстрый хруст шагов, и надо мной склонилось перепуганное лицо Умки.
— Железный человек! — вскрикнула она, падая на колени. Увидев темное пятно на снегу, девушка не стала тратить время на слезы. Её руки, сильные не по-женски, подхватили меня под мышки.
Она тащила меня волоком по снегу, мыча от натуги. Барс лез под ноги, подгоняя нас ударами хвоста.
— Потерпи, дурачок, потерпи, — шептала она, пинком распахивая дверь избы Семёна Ивановича.
Фельдшер вскочил из-за стола, ворох бумаг упал вниз от быстрого движения.
— На лавку его, живо! — рявкнул он, схватив здоровые ножницы — разрезать стянутую кровью и холодом одежду.
Я провалился в забытье под резкий запах спирта и жгучую боль — Семён Иванович тщательно промывал колотую рану, которую невозможно было зашить.