Вечерняя заря догорела багровой полосой, уступив место густой, чернильной ночи. Буран, бушевавший несколько дней, унялся, но мороз ударил с такой силой, что, казалось, даже звёзды на небе заледенели и перестали мерцать.

Мы с Умкой ужинали в своей землянке. Подросший тигрёнок, которого девушка нарекла «Барсом» (впрочем, выговаривала она это забавно рыча) грыз мозговую кость у очага. В землянке было жарко, пахло травами и хвоей.

С лагерного двора не доносилось ни звука, кроме скрипа шагов дневальных на вышках. Все спали, измученные тяжелой дневной работой. Я тоже уже начал задрёмывать, прижимая к себе Умку, когда Барс вдруг перестал грызть кость.

Тигрёнок поднял лобастую голову, прижал уши к затылку и издал низкий, утробный рык. Он не смотрел на дверь, он смотрел куда-то сквозь бревенчатую стену.

Умка мгновенно открыла глаза. Сон сошел с неё так быстро, будто она и не спала. Девушка резко втянула носом воздух.

— Железный человек… — прошептала она, и в её голосе скользнул первобытный ужас.

Я вскочил, в одно движение натягивая поршни и набрасывая тулуп прямо на нательную рубаху. Рванул тяжелую дверь землянки на себя.

В лицо ударил не только обжигающий ледяной воздух. Вместе с ним в землянку ворвался едкий, удушливый запах горящей соломы и смолы.

Небо над северной частью лагеря пылало жёлто-багровым заревом.

— Пожар! Горим! Православные, горим! — мой голос сорвался на крик, разрывая ночную тишину.

Надвратный колокол, кусок подвешенного рельса, забился в истерике. Это караульный на вышке наконец заметил огонь. Из землянок и изб начали десятками выскакивать казаки, полуодетые, спросонья не понимающие, что происходит, хватаясь кто за ружья, кто за вёдра.

Я бросился к эпицентру зарева и похолодел.

Горели наши конюшни.

Большой деревянный сруб, под крышу набитый высушенным сеном и утеплителем из сухого мха, вспыхнул, как порох. Огонь уже облизывал стропила новой крыши, которую мы с Игнатом Васильевичем с таким тщанием выкладывали тесом всего неделю назад. Густой черный дым валил из щелей.

Внутри конюшни стоял невообразимый, леденящий душу гвалт. Лошади орали. Не ржали, не храпели, а именно кричали от смертельного ужаса, чуя огонь. Их копыта отчаянно били по деревянным перегородкам стойл.

У входа в подвал, где содержался пленный, валялся на снегу тот самый молодой иркутский казачок. Под его головой расплывалось темное пятно крови, а тяжелый навесной замок на двери сарая был сбит.

— Выпустил! Британскую гниду упустили! — завопил подоспевший Гаврила Семёнович, с ужасом глядя то на лежащего караульного, то на полыхающие конюшни.