Федор не стал останавливаться.

Бах! Телохранитель рухнул лицом в костер. Бах! Другой командир, пытавшийся собрать вокруг себя людей, схватился за шею, из-под ладоней текла кровь.

Смерть предводителя и нескольких командиров окончательно сломила те остатки разума, которые были в лагере хунхузов. Оставшиеся в живых бросали оружие и бежали: кто в тайгу, кто по реке, кто, не разобрав дороги, к частоколу — на верную смерть.

А в следующее мгновение над долиной Амура понесся звон нашего медного колокола.

Деревянные ворота острога с грохотом распахнулись. Из них с гиканьем и свистом вырвалась казачья лава. Впереди, на своем вороном коне, летел сам Травин, за ним — Гаврила Семенович, Иван Терентьев и еще два десятка сабель. Старообрядцы, кто умел, высыпали на стены с мушкетами, стреляя по отступающим хунхузам.

Казаки вонзились в остатки пиратского лагеря как штык в соломенное чучело. Шашки сверкали в свете костров, рубя разбойников направо и налево. Бой превратился в избиение. Не прошло и четверти часа, как все было кончено.

Я выполз из своего укрытия и спокойно побрел навстречу нашим всадникам. Гаврила Семенович, тяжело дыша и вытирая окровавленную шашку тряпицей, придержал коня, когда увидел меня.

— Жданов? Ты откуда вынырнул, леший? — урядник выпучил глаза. — А мы думали, вас волки сгрызли! Там с сопки кто-то стрелял так, что чертям тошно было!

— Это Федя, — устало улыбнулся я. — А Гришка ранен. Там за сопками, в расщелине. Руку ему серый шатун порвал.

Травин, подъехавший следом все смотрел на побоище: безумных хунхузов и перебитых вожаков. Он перевел взгляд на меня, на мою измазанную сажей физиономию, и все понял.

— Опять твоя поварская ворожба, Митя? — покачал головой сотник.

— Чего в котел упало, то и сварилось, господин сотник, — пожал я плечами.

На лошадях поднялись за нашими. Федя с ввалившимися глазами, но донельзя гордый, держал наготове разряженный штуцер. Гришку мы с величайшей осторожностью доставили в лагерь, где Семен Иванович сразу же принялся за его штопку.

Когда мы вносили носилки с Григорием в госпитальную избу, навстречу нам выбежала бледная Агафья. Девушка всплеснула руками и, забыв про все запреты и нагоняи Архипа, бросилась к носилкам.

— Гриша… Живой ли? — запричитала она, хватая его за здоровую руку.

Федька остановился. Лицо его дернулось, но потом он лишь слабо улыбнулся, отступая на шаг назад и давая ей дорогу.

Гришка мутным взглядом обвел мутным взглядом Агафью и Федора.

— Живой, глупая, — прошептал Григорий, бессильно пытаясь улыбаться. — Только ты не ко мне… Федька меня на горбу двое суток пер, как конь. Женись на нем, Агафья… пока я его сам не прибил.