– Простых людей, да, вешали. Кстати, это было неплохим подспорьем – исполнители дорого продавали потом верёвки, считалось, что они приносят счастье. Но поверь мне, с помощью верёвки или гильотины – неважно, смертная казнь – страшная вещь! И я бы очень хотел, чтобы её отменили. По какому праву судьи так жестоко обращаются с жизнью? Ты когда-нибудь видел колесование?
– Н-н-нет. И не хотел бы.
– Я тебя понимаю. Поговорим лучше о человеке, который сидит позади нас. Какое ты имеешь к нему отношение?
Лиам успел за это время обрести душевное равновесие, поэтому спокойно ответил:
– Никакого, уверяю вас. Я понятия не имею, кто это.
– Это-то меня и удивляет. Подумай хорошенько. Отчего ты умер.
– От болезни… спровоцированной какой-то гадостью, какой я надышался.
– А кто тебя заставил ею надышаться?
Лиам обернулся и вгляделся в призрака в полосатом костюме.
– Неужели… Неужели это тот самый крёстный отец мафии, против которого мои родители выступили в качестве свидетелей? Он заплатил убийцам, чтобы они…
– Вот-вот, что-то подобное я и подозревал, – согласился Жнец. – Была причина, по какой он тут появился. – Он слегка повернул голову и заговорил с узником. – Видишь, всё как я тебе сказал: пришла пора тебе расплачиваться!
– «Пришла пора тебе расплачиваться», – повторил Лиам. – Но выходит, что вы немного и судья тоже…
– Нисколько. Это ты привёл в действие правосудие и высшие силы вынесли приговор.
– Какие высшие силы?
– Мировой порядок. Как бы там ни было, но я, как ты видишь, только исполняю приговоры правосудия. Покойник, утративший душу, должен содержаться под стражей – таков закон, и я его соблюдаю.
– Так Вы отвезёте его в Особняк?
– За неимением другого места. У меня нет доступа к кругам ада. В моём ведении только те, кто не желает отправляться в потусторонний мир.
Воцарилось долгое молчание. Наконец Сансон его нарушил.
– Среди всех исполнителей моя участь была самой жестокой. Думаю, поэтому меня назначили теперь хранителем мира.
– Почему самой жестокой?
– Я был исполнителем во время революции.
– А-а, в то время, когда гильотина работала без остановки.
– Людей отправляли на смерть за любой пустяк. А если, например, в камерах скапливалось слишком много народу и не было времени, чтобы арестованные прошли через суд, их всех обвиняли в заговоре прямо в тюрьме, и уничтожали. 29 прериаля[18] я гильотинировал подряд пятьдесят четыре человека. Пятьдесят четыре! Невыносимое воспоминание! Я изнемог, у меня останавливалось сердце. Мир стал царством бессмыслицы!
Сансон глубоко вздохнул.
– После этого дня я не мог ездить за приговорёнными в Консьержери, самую страшную тюрьму Парижа. У меня стали дрожать руки, когда я отрезал им волосы, когда привязывал их за запястья к гильотине. Хорошо, что у меня были подручные, они справлялись с этой работой. Я до сих пор слышу скрип петель железных клеток, вопли отчаяния, набитые людьми повозки, тёмные коридоры с сочащимися влагой сводами. Эти стены, покрытые ледяными каплями, будто потом смертников. Я чувствую запах, пропитавший место казни… Как бы я хотел стереть всё это из памяти!