А вот про домовых — это я тебе сказать не могу. Есть у меня одна мысля, но тут покумекать надо. Причина‑то яснее некуда, да только всё одно вопрос остаётся: куда их кот увёл? Говоришь, Базилио по ночам приходить повадился? Вот и пойдём по кроваткам. Глядишь, сам придёт, хвостатый, а ты проследи. Я в своей комнате лягу, а тебе — хозяйскую кровать осваивать. Спать осталось всего ничего. Вон уже светать начало. Остальное утром решим, как дальше-то жить, чтоб и козу в город не волочь и самим тут сторожами не прописаться.

Ночью Ивану приснилась Маланья Афанасьевна. Он уже поднаторел в понимании где сон настоящий, а где провал в другое пространство. Милка вот его из любого сна выдергивала при желании, а тут Лизаветина родственница.

Ивану снилась академия. Как будто объявили какую-то внеочередную сессию и нигде не вывесили списки. Он бродил бесконечными коридорами тыкаясь в закрытые двери и понимал, что опаздывает на пересдачу предмета, к которому совершенно не готов. Безнадега тусклых бежевых стен и непонятно куда ведущих лестниц и бесконечное дерганье дверных ручек: латунных блестящих на покрытом лаком дереве дверного полотна или окрашенных облезлой краской на филенчатых дверях с мутным стеклом. Будто все ранее виденные двери столпились в Ивановом сне. Среди обычных офисных полотнищ попадались узкие железные дверки и обитые дерматином с дурацкими пуговками и проволокой между ними, Вот знакомая дверь с наклейкой «Не влезай! Убьет!» его комнаты в родительской квартире, а эта с витражным стеклом уже из бассейна и все закрыты. Он сдался, не понимая, как выбраться из этого хоровода пустых коридоров и уткнулся лбом в обычную некрашеную деревянную дверь в середине очередного уходящего вдаль коридора.

— Тук, тук. — Стучать лбом по твердому дереву не самый лучший способ проснуться.

— Заходи, коли пришел.

Маланья Афанасьевна стояла на пороге и смотрела знакомым прищуром на незваного гостя. Иван будто и не удивился, увидев вместо аудитории старую кухню Лизаветиного дома, без ремонта и кофемашины, с железным умывальником и ведром под раковиной.

— Научился, я смотрю двери открывать. Молодец. Теперь ходи, да оглядывайся. Эдак можно не в ту дверь войти, да чего тебе рассказываю. Сам уже знаешь.

Радости в её голосе было маловато от встречи. Иван так и стоял у порога, не решаясь сделать шаг вперёд. Только кивнул то ли соглашаясь, то ли здороваясь. Пугала его эта мадам в платке. Баба Мотя на кладбище так не пугала, как Лизаветина бабушка в обшарпанной кухне с пыльными, заросшими грязью окнами, выцветшими обоями и одинокой колченогой табуреткой под обеденным столом.