— Именно. И такой машины нет ни у кого в мире. Немцы вроде пытаются сделать что-то похожее… а мы сделаем лучше. Это будет воздушный танк.
Поликарпов аккуратно свернул ватман в трубку.
— Если вы дадите мне «Райты»… и если металлурги сварят броню, которую можно гнуть в двойной кривизне…
— Броню я вам дам, — кивнул я на Устинова. — Дмитрий Федорович как раз этим занимается.
— Тогда я берусь, — твердо сказал Поликарпов. Встал, поправил пиджак и, уже у двери, обернулся. Кепку он надел лихо, по-боевому. — Спасибо за бульдога, товарищ Брежнев. Будет вам бульдог. С железной хваткой.
Дверь за ним закрылась.
Я выдохнул. Одной проблемой меньше. Поликарпов — толковый конструктор, и если его аккуратно направлять в правильную сторону, сделает отличный самолет. Ну а страна получит аналог Ил-2, только на 5 лет раньше, да еще и двухмоторный, живучий и с задним стрелком, отсутствие которого стоило нам в известной мне истории тысяч сбитых машин.
— Ты записал? — спросил я Устинова. — Броневая сталь. Двойной кривизны.
— Записал, — отозвался Дима. — Только где ж мы ее возьмем?
— Найдем, Дима. Или сварим сами. У нас нет слова «нет». Есть слово «надо»! Ладно, давай доделывать Норильск.
Но и в этот раз подготовить докладнуюпо никелю не получилось. Не прошло и получаса, как мне позвонил Поскребышев.
— Товарищ Брежнев, у Товарища Сталина совещание. Срочно требуют вас!
Впрочем, вызов меня скорее порадовал, чем огорчил. Кажется, Хозяин решил переговорить о моей реформе авиапрома. Отлично! И, поручив Устинову добивать докладную, я поспешил в Кремль.
В кабинет Сталина я входил с папкой, полной обоснований и схем нового устройства авиапромышленности. Я был уверен, что Хозяин наконец-то прочитал мою записку о реформе авиапрома, и сейчас начнется тот самый «разбор полетов», которого так ждали Поликарпов и все авиаконструкторы. Я был готов биться за каждый завод, за каждый станок. В голове крутились аргументы о преимуществах ЦКБ и специализации производств.
Но стоило мне переступить порог, как все заготовки рассыпались в прах.
Атмосфера в кабинете оказалась накаленной, прям как перед грозой. Сталин не ходил по ковру, как обычно. Он стоял у окна, сгорбившись, и нервно ломал папиросу «Герцеговина Флор», роняя крошки табака на подоконник.
Вокруг стола сидели Молотов, Каганович и Ворошилов. Лица у всех были серые, каменные. Но самым удивительным было присутствие человека, который обычно в хозяйственных спорах не участвовал.
Максим Максимович Литвинов, нарком иностранных дел. Интеллигентный, всегда безупречно одетый, сейчас он выглядел так, словно его только что вынули из петли. Галстук сбит, очки запотели, руки дрожат.