— Я, кстати, тоже как-то застрял на этой стороне, — глухо проговорил Денис, держа в руках распакованный, но даже не начатый бутерброд. — Вы меня простите, Артемий Викторович… Что запаниковал и наорал на вас. Просто тогда все очень… печально, в общем, получилось.
Он стиснул зубы и отвернулся, и я, кажется, догадался, в чем была причина его отстраненности на одной из тренировок. У Дена что-то случилось на той стороне, не исключено даже, что он кого-то потерял, но спрашивать о подробностях ни сейчас, ни позже не стоит. Захочет, расскажет сам.
— Я не злюсь на тебя, Денис, — мягко проговорил режиссер. — Каждый мог запаниковать, особенно если есть неприятный опыт.
Бородач кивнул, но смотрел в этот момент куда-то в пустоту, и Иванов деликатно не стал развивать тему, вместо это решив снять напряжение очередной историей из своей жизни.
Глава 29. Нежданно-негаданно
— В девяностые, — начал Артемий Викторович, — когда страну сотрясали перемены и денег у людей особо не было, над регулярностью рейдов нависла угроза. Народ перестал ходить в театр, залы пустовали, надо было что-то делать. В Пензе, где я тогда служил, стали водить солдат из местных гарнизонов. Вот только это не особо помогало…
Он замолчал, воткнул свою скьявону в землю и посмотрел на нас. Мы с нетерпением ждали продолжения, и режиссер снова заговорил.
— Люди, которых приводят в храм Мельпомены принудительно, не получают настоящего удовольствия. Поэтому порталы становятся нестабильными, часто закрываются, их приходится восстанавливать. Именно в те времена я чаще всего застревал здесь по этой причине. И знаете, что тогда спасло положение?
— Что же? — мы задали этот вопрос одновременно вчетвером.
— По всей стране начали показывать откровенную пошлятину, — Артемий Викторович покачал головой. — Ставили спектакли новых драматургов или экспериментировали с классикой. Так это называлось.
— А в чем эксперименты заключались? — впервые за долгое время подал голос Денис.
— В раздевании на сцене, — Артемий Викторович пожал плечами.
Кажется, я что-то слышал об этом, но не вдавался в подробности. В театралке об этом рассказывали мимоходом, предлагая больше узнать на факультативе — на него я, разумеется, не ходил. А тут, оказывается, совсем другой смысл открывается.
— Играют, к примеру, «Грозу» Островского, — продолжал тем временем режиссер, — а все действующие лица голые. И народ, что называется, попер. Валом попер.
Артемий Викторович выдержал еще одну паузу, думая о чем-то своем. Но, как мне показалось, сам он неоднозначно относился к подобным экспериментам на сцене. Явно считал это вынужденной мерой.