Я прошёл вдоль границы, не пытаясь лезть напролом. Понимал: если здесь закрыто — значит, закрыто. А я не в настроении устраивать драку с правилами. Сегодня и так много с кем подрался.
По пути попадались мелочи, которые делали картину ещё более неприятной.
Следы. Не мои. И не свежие следы ног — здесь вообще трудно оставить «след» так, чтобы он был виден, когда вокруг живёт песок. Но я видел вмятины, не от обуви — от чего-то тяжёлого, как будто по краю площадки когда-то стояли люди с таким весом и такой силой, что песок под ними не сдвигался, а сминался.
И ещё — обломки. Не камни, не металл. Маленькие, почти незаметные фрагменты чего-то, что было магией, а потом стало мусором. Один такой я поднял: крошечный осколок чёрного стекла, на котором на секунду вспыхнул знак — и погас. Пустой. Выжженный. Как треснувший кристалл, только нечто менее знакомое.
Я бросил его обратно. Не хотелось таскать на себе ещё одну загадку.
Глава 24
В центре площадки… нет, не в центре. Чуть дальше, на дальнем участке, где пространство дрожало сильнее всего, стояли две фигуры.
Сначала я увидел просто силуэты. Две вертикальные линии на фоне ровного выжженного поля. Одна — в тканевых доспехах, тёмная, будто вырезанная из ночи. Вторая — в более дорогой броне, ближе к коже, с другой посадкой, другой пластикой.
Я прищурился. И якорь отозвался на вторую.
Слишком знакомый рисунок, слишком знакомая «плотность» присутствия, как будто рядом стоял не человек, а узел, через который проходит слишком много всего.
Абсолют?
Возможно. По крайней мере, похоже. Я не видел его ни разу, но чувствовал его рядом, как он смотрит на мир. И вот здесь, на этой площадке, было то же ощущение — как будто воздух становится тяжелей, когда он дышит.
А вот тканевый… тканевый был другим. Он не давил. Он не пытался впечатлить. Он просто был. И это «просто» было хуже любого давления. Как хищник, который не рычит и не бьёт лапой по земле, потому что ему это не нужно.
Я стоял у границы, смотрел на них, и внутри меня вдруг родилась очень бытовая мысль:
«Мне бы сейчас воды. И чего-нибудь поесть. И лечь спать на сутки. А вместо этого — спектакль».
Плохая привычка — оценивать жизнь как расписание. Но я давно заметил: когда вокруг начинается что-то слишком крупное, мозг спасается мелочами. Иначе можно сойти с ума, пытаясь осознать масштаб.
Я огляделся и нашёл место, где можно было хотя бы присесть, не чувствуя себя совсем уж идиотом. У края площадки лежал кусок камня, наполовину утонувший в песке, как сломанный зуб. Я подошёл, сел на него, поджал ноги.