— Ничего особенного, — ответил я. — Я вывел его из боя.

— Ты повредил якорь, — сказал правый. И в этой фразе было не обвинение. Там был страх ответственности.

Левый дёрнулся, будто его ударили.

— Нет… нет… — он заговорил быстрее, рвано. — Я… я не должен был… Старшие… они скажут…

— Тихо, — снова приказал правый.

Левый заткнулся мгновенно. И я увидел, как у него дрожит подбородок. Не от боли — от понимания, что он сейчас «не соответствует».

Я медленно выдохнул.

Внутри поднялась мысль — холодная, ясная, почти чужая своей простотой:

Запрещено быть живым.

Я сам себе это повторил, как констатацию.

Мне не хотелось его добивать. И даже не хотелось его мучить вопросами. Мне хотелось взять эту их звезду, поднять над головой и спросить у невидимых «старших», которые всё это придумали:

— Вам нормально? Вы вообще понимаете, что делаете?

Но невидимые не отвечают. Они присылают таких вот.

Я убрал клинок с кисти и вместо этого просто положил ладонь на его плечо. Не утешение. Фиксация. Сигнал: «не рыпайся».

— Дыши, — сказал я ему. — Ты жив. Это пока главное.

Левый смотрел на меня так, будто не понимал, что это значит. «Жив» — в его мире было не состоянием, а разрешением. А разрешения у него не было.

Передний сделал полшага, не приближаясь слишком, но выравнивая позицию:

— Ты думаешь, мы уйдём?

— Я думаю, вы не можете, — ответил я честно.

Правый сжал кулаки. Воздух вокруг него дрогнул — слабая, аккуратная подготовка к заклинанию. Не ударить. Держать. Контролировать. Дисциплина до мерзости правильная.

Левый вдруг выдохнул и почти прошептал, глядя не на меня, а куда-то вниз, в песок:

— Нам нельзя проигрывать…

Я наклонился чуть ближе, чтобы он услышал меня, и сказал тихо, без злости:

— Тогда не надо было приходить.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. Не на меня. На весь мир, который устроен так, что «приходить» — не выбор.

Передний поднял руку, и треугольник чуть сдвинулся, сохраняя форму. Они не бросались. Не истерили. Они просто пытались вернуть себе сценарий.

А я смотрел на «сломанный третий» угол их треугольника — на человека на колене, с дрожащими пальцами и звездой на шее — и понимал, что теперь у меня есть не просто бой.

У меня есть вопрос.

И этот вопрос будет стоить кому-то очень дорого.

Я выпрямился, отступил на два шага, давая им пространство — чтобы не провоцировать мгновенный бросок.

— Забирайте его, — сказал я. — И решайте, что вы будете делать дальше. Не по инструкции. Головой думайте.

Правый посмотрел на переднего. Передний молчал. Левый судорожно сглотнул, будто от слова «голова» ему стало страшно.