Клинок вышел из ножен почти без звука. Я не вкладывал в удар силу. Надеясь на точность.

Резанул не по горлу и не в сердце — по суставу, туда, где даже самый хороший доспех часто уступает, потому что иначе он не согнётся.

Левый дёрнулся, попытался отскочить — и не смог.

Нога отказала. Не потому что я «перерубил всё». Потому что движение превратилось в боль. Он рухнул на колено, и на секунду в его взгляде мелькнула не ярость, не фанатизм, не желание умереть красиво.

Паника.

Чистая, животная, такая, которую не спрячешь под лозунгами.

— Контакт! — рявкнул правый.

Передний вскинул руку, и по воздуху пошёл импульс — не атака, а барьер, короткий купол на несколько шагов, как щит от брызг. Они отрабатывали не «убийство», а «срыв сценария». То есть — спасение структуры.

Я отступил на полшага и поднял ладонь, показывая, что не продолжаю.

— Лежи, — сказал я спокойно. — Не дёргайся.

Левый пытался подняться, но тело его не слушалось. Он выругался, не громко — сквозь зубы. Пальцы судорожно искали на груди что-то под тканью — амулет, узел, знак… Я видел движение и понимал: сейчас он не зовёт помощь. Он пытается отметиться. Зафиксировать факт. Чтобы «в отчёте» было: «контакт состоялся», «мы не бездействовали».

Я сделал ещё один шаг — медленно, чтобы они не восприняли это как нападение на двоих стоящих. И быстрым движением прижал его кисть клинком к песку. Не прорезая, не кромсая — просто прижал.

— Не надо, — сказал я. — Не посылай.

Он дёрнулся всем телом, словно от моего голоса ему стало хуже.

— Нам… — он сглотнул. — Нам запрещено так рисковать…

Я посмотрел на его звезду. Двенадцатилучевая, чёткая, почти красивая — как печать на документе. Как договор. Как отметка собственности.

— Запрещено? — переспросил я, не потому что не понял. Потому что хотел, чтобы он сам услышал, что говорит.

Левый хрипло засмеялся — одним коротким выдохом, как будто смех был запрещён тоже.

— Нам запрещено… — повторил он и вдруг сорвался на шёпот. — Нам запрещено быть… такими. Слишком… живыми.

Правый шагнул ближе, голос стал жёстче:

— Замолчи.

Левый вздрогнул от этой команды сильнее, чем от удара.

И вот оно.

Не фанатики.

Не «верующие». Не «бесстрашные». Просто люди, которым выдали правила на всё — даже на страх.

Я слегка ослабил клинок, позволяя ему дышать свободнее. Он тут же попытался снова нащупать узел на груди, но уже без той уверенности. Он смотрел на меня, как на угрозу, но не как на врага, которого надо ненавидеть. Скорее как на проблему, которую невозможно вписать в инструкцию.

— Что ты сделал? — спросил передний. Голос у него был ровный, но в нём наконец появился оттенок — не злости, а… раздражённой тревоги.