Подвёл под артерию широкую шёлковую держалку, сложенную вдвое, и не завязал, а натянул, прижав сосуд к пальцу. Концы взял зажимом. Грубо, но не так убийственно, как тонкая нить узлом. Пульсация в ноге пропала. Тот живой толчок под кожей, что распирал бедро, разом смолк. Мешок опадал на глазах, будто из него выпустили дух. Нога стала будто мёртвая.

И тут за спиной лязгнуло.

Сторожа дёрнулись. Один потянул из-за пояса меч, другой схватил кобуру. Решили, что русский губит хозяина. Что зарезал.

— Стоять! — рявкнул я во весь голос. — Не лезь под руку! Так надо! Толмач, говори им, так надо! Тронете, хозяин помрёт! Что за дикие люди в охране, черт побери!

Толмач затараторил, торопливо и испуганно. Сторожа застыли. Смотрели на хозяина. И хозяин, мутный, в поту, поднял ладонь. Чуть-чуть. Дескать, не трожьте. Пусть делает.

Меч скользнул обратно в ножны. Я выдохнул. Спина была уже мокрая насквозь. Ладно. Дальше.

Теперь можно. Напора нет, фонтана не будет. Вернулся я к вздутию, протёр спиртом. Взял скальпель и вскрыл его, прямо по багровому, широко.

Из разреза вывалились сгустки. Тёмные, студенистые, комьями. Крови живой, бьющей, не было ни капли, и это значило, что петля держит хорошо. Я выгребал сгустки пальцами, тампоном, очищал полость. На дне, в глубине, открылась сама артерия, и на ней дыра. Рваная, не больше половины ногтя, края лохматые. Вот откуда хлестало.

Пулю нашёл рядом, в стенке мешка, в сгустках. Нащупал корнцангом твёрдое, ухватил, потянул. Вышла. Длинная, с округлой головкой, в медной оболочке, чуть смятая сбоку. Бросил её в таз, она звякнула. Винтовочная, похоже. Ладно, потом разгляжу.

Дыру в артерии надо зашить. Не перевязать наглухо, нет. Перевяжешь бедренную, и нога омертвеет ниже, отвалится, и спасать тогда нечего. Сшить. Восстановить русло, чтоб кровь снова пошла как ей положено.

Я взял самую тонкую иглу, какая была, и тонкую нить. Промыл рану кипячёной водой из шприца, дочиста, чтоб видеть края. И стал шить.

Шов этот клал тонко, частыми стежками, край в край, выворачивая стенки сосуда внутренней оболочкой друг к другу, чтоб сошлись гладко, без зазубрин. Чтоб кровь внутри шла по гладкому, не цепляясь, не сворачиваясь на шве. Стежок к стежку, по кругу, не затягивая в складку. Работа тонкая, муторная, а при паршивом свете да в прокуренной фанзе сложная вдвойне. Пот заливал глаза. Толмач вытер мне лоб тряпкой. Я его не просил, сам додумался, и на том спасибо. Стежок. Ещё. Ещё. Сошлись края. Завязал последний узел, обрезал.

Теперь снять петлю. Самое страшное. Зашить-то зашил, а как держит шов под напором, узнаю только сейчас. Лопнет, и всё впустую. Кровь в потолок и привет.