Он смерил меня с ног до головы, не торопясь.

— А вам зачем?

— Затем, что надо. По службе.

Он подумал, пожевал губами и махнул рукой вдоль улицы.

— Туда ступайте. До второго угла, потом влево. Дом такой, серый, в два окна, без вывески. Найдёте.

Да, нашёл. Он и впрямь был серый и без вывески. Глухой каменный фасад, окна забраны решёткой, у крыльца топтался часовой в шинели, а во двор вели крепкие ворота. Заведение, которое не зазывает гостей.

Дальше началось то, что я и предвидел.

Дежурный за барьером выслушал меня с лицом человека, которому я очень мешаю. Я сказал, что желаю сообщить кое-что очень важное, по государственному делу, и лично старшему офицеру. Он покивал и спросил, что за дело. Дело такое, что только ему скажу, ответил я. Он покивал ещё и сказал, что их благородия принимают с девяти часов, а сейчас не было и семи, так что милости прошу обождать или прийти позже.

— Позже будет поздно, — сказал я. — К девяти с Харбином может случиться уже что угодно.

Дежурный, наклонив голову, еще раз внимательно на меня посмотрел.

Сумасшедшего во мне, должно быть, не разглядел, потому что молча ушёл за дверь и пропал там на минуту. Я стоял, считал трещины на стене. Вернулся дежурный не один, с молодым подпоручиком, заспанным и злым.

Тот отвел меня в какой-то кабинет. Я назвался, предъявил бумаги, сказал, что доктор, прибыл с эшелоном, и что дело очень не терпит. Подпоручик хмурился и не верил. В принципе, я понимал его. Сплетен и слухов он слышит в день много, но толку от них никакого.

— Послушайте, — сказал я ему наконец. — Я не прошу мне верить. Я прошу пустить меня к тому, кто решает. Десять минут. Если это все ахинея, я уйду, и все. А если нет, и вы меня сейчас завернёте, то завтра спросят, отчего жандармское управление все прозевало. И спросят в том числе и с вас, а не с меня.

Подействовало. Отвечать за большие и неведомые неприятности подпоручик не захотел. Скривился, велел ждать и ушёл наверх. Я подождал, куда деваться-то. Через четверть часа меня повели по лестнице, на второй этаж, в конец коридора, к двери без таблички.

Кабинет был тесный и накуренный. На столе грудились папки, серые, потёртые, перевязанные тесёмками, целая крепость из бумаг. За ними сидел человек лет сорока пяти, в синем мундире нараспашку, с расстёгнутым воротом. Лицо помятое, под глазами мешки. Подполковник. Он поднял на меня глаза, и глаза эти, как два буравчика. Когда на себя в зеркало смотрит, и то, наверное, подозревает увиденного там в чем-то.

— Ракитин, — сказал он, не вставая. — Андрей Платонович. Садитесь, доктор. Мне доложили, что вы сулите нам большие неприятности. Извольте, я слушаю. Только покороче, много дел. И если не сделать хоть одно из них, то неприятности точно будут.