Тела лежали грудами, поодиночке, в грязи, на раскиданных дровах. Валялось оружие — несколько револьверов и ножей. Из телег ничего достать не успели. Кое-кто из лежащих ещё стонал и копошился.

Я спрятал кольт, вышел во двор и двинулся было к раненым, но заамурец с винтовкой придержал меня за рукав.

— Погодите, ваше благородие. Рано. Пускай сперва зачистят. Сунетесь сейчас, недобитый вам и перо в бок сунет. Они и подыхая кусаются. Дайте дело доделать.

В принципе, он прав. Я вернулся туда, где был, и тут же привели раненого. Занялся им при свете карбидной лампы.

Заамурец с пробитым плечом. Навылет, кость цела, повезло. Обезболить, зашить, перевязать. Все будет нормально, заживет. Дело знакомое, руки делали все сами. Один раненый у нас, получается. Засада сработала. Я снова вышел во двор.

Ракитин нашёлся у телег.

Шинель в грязи по локоть, он стоял над телегой и почесывал щеку.

— Люблю запах пороха по утрам, — сказал он не то мне, не то всем, кто находился рядом. — Богатый улов. Поосторожнее, пожалуйста!

Под сброшенными дровами и досками лежали винтовки. Длинные, в смазке, новенькие, в заводском масле. Я взял одну, повертел. На казённике мелкие чужие значки, иероглифы. Японская. Арисака. Рядом лежали револьверы, такие же новые, и патроны в небольших мешках.

А в ящике, переложенные опилками, лежали жёлтые бруски, плотные, тяжёлые на вид, обёрнутые промасленной бумагой. На крышке, по трафарету, чёрные иероглифы и поверх них цифры.

— Шимоза, — сказал Ракитин. — Японская взрывчатка. Говорят, сильнее динамита. Этой штукой они снаряды начиняют. Тут её, — он повёл рукой вдоль телег, — хватит поднять на воздух не склад, а полгорода. В общем, хорошо, что мы вам поверили. И опасно было. Если динамит от пули не взрывается, то шимоза, говорят, может, хоть и редко. Но обошлось.

Заамурцы между тем переворачивали трупы. Шли по двору, поворачивая лежащих лицом вверх, заглядывая каждому в лицо. Я так понимаю, искали главного.

Нашли его у самых телег, под грудой своих. Заамурец крикнул, Ракитин пошёл туда, и я за ним.

Там лежал кряжистый человек, немолодой, и пулемётная очередь прошла ему через грудь наискось, дырами в ряд. Лицо целое. Я нагнулся с фонарём. Будто и не совсем китайское лицо. Скулы шире, кожа темнее, и борода. Жидкая, клином, и в бороде этой явственно мелькала рыжина, какой у здешних не бывает почти никогда. Откуда он тут, когда ходили по бараку под видом санитарной инспекции, его точно не было.

Ракитин присел на корточки, рванул на убитом куртку. На груди, по тёмной коже, синела наколка. Зверь, вытянутый, остроухий, с длинным хвостом. Лиса.