— Постараюсь.

— Да, постарайтесь. Глаза у вас умные, на человека, который прибежал за подвигами, вы не похожи. — Он отвернулся к своей карте. — Кузьма Лукич! Проводи доктора, покажи все. И накорми, что ли, человек с дороги.

Фельдшер ждал у входа. Мы вышли в темноту. Ударил ветер. Штормовой, с моря. Сырой и мерзкий. Кузьма Лукич шел впереди, сутулясь, и говорил, не оборачиваясь, усталым голосом человека, который все это повторял уже не раз.

— Воду мы кипятим, ваше благородие, как можем. Да много ли накипятишь на сыром. Дыму полна землянка, а кипятку всего ничего. Солдат напьется из протоки, ему все одно, кипяченая, некипяченая, лишь бы жажду убрать. Вот и валятся.

— Хина есть?

— Хина пока есть, держим. Лихорадка тут тоже ходит. Я хину сам выдаю, под счет, а то растащат.

— Йодоформ? Спирт?

— Карболка есть. Йодоформу малость. Спирту… — он покосился на меня, — спирту, ваше благородие, на медицину мало остается, его часто другим путем расходуют.

— Понятно.

Мы шли вдоль вала. Под ногами хлюпало, корка ломалась, и сапог проваливался в холодную жижу. Новые мои сапоги уже такие же, как у всех. Слева, за насыпью, сидели в канаве люди, я видел их сгорбленные спины, и кто-то кашлял, долго, надсадно, и никак не мог откашляться.

— Покойников где держите? — спросил я.

— А вон, за пунктом, в ямке. Землю-то не выроешь толком, вода. Так, прикопаем чуть, а после, как оказия, в Тяньчжуантай везем. Когда везем. — Он помолчал. — Кречетова уж свезли.

Мы подошли к перевязочным землянкам. Кузьма Лукич откинул полог второй, той, что я еще не видел, и я заглянул внутрь. Там, на нарах из жердей, лежали семь человек. Раненые вперемешку с больными, и в полумраке я не сразу разобрал, кто из них от чего страдает.

— Кто тут болен, кто ранен? — спросил я.

— Двое раненых, ваше благородие. Вон тот, у стены, в плечо, я ему пулю вынул сам, неглубоко сидела, зашил, повязку наложил. Другой в ногу, кость цела вроде, перевязал. Один с дизентерией, а прочие четверо брюшняком маются. Этих я в отдельный угол кладу, да куда тут отделишь, все в одной яме.

Я прошел вдоль нар, нагибаясь под низким накатом. Дизентерийный лежал, поджав колени к животу. Лоб у больного был сухой и горячий. Пульс частый, нитевидный. Обезвожен до края, и поить его некому, и поить нечем, кроме той же гнилой воды, что его и свалила. Рядом метался в жару тифозный, без памяти, что-то бормотал, и язык у него обложило бурым налетом, и на животе, когда я приподнял рубаху, проступала бледная сыпь, мелкая, какую ни с чем не спутаешь. Брюшной тиф, второй недели, не раньше.