— Хину даешь? — спросил я. Хинин сейчас прописывали буквально от всего, хотя он от тифа и дизентерии не помогал совершенно.

— Этим нет. Этим хина без проку. Хину малярийным держу. А этим что давать? Каломель давал, пока был. Опий капал. Опий вот кончается.

— Правильно. Воду им кипяченую. И соли в нее, и сахару, кто пить может. Понемногу, часто. — Я выпрямился. — Они не от заразы помрут, они от того могут помереть, что из них вся вода вышла. Подойдешь потом ко мне, я объясню, как надо.

Кузьма Лукич посмотрел на меня и пожал плечами.

— Кипяченую, — повторил он. — Накипятим, ваше благородие. Сколько получится.

Мы вышли наружу.

И тут над камышом, справа, поднялась шипящая полоса света и повисла.

Ракета. Осветительная.

За ней, в небе, вспыхнула вторая, и стало светло, мертвенно, бело. Кузьма Лукич выпрямился, и лицо у него сделалось такое, что я понял все прежде, чем он сказал.

— Так, — выговорил он. — Сейчас с моря ударят. В укрытие, ваше благородие!

Кузьма Лукич дернул меня за рукав.

— За землянку! Командир велел!

Фельдшер толкнул меня за выступ землянки.

И оказался прав.

Первый снаряд лег где-то за валом, и землю качнуло под ногами, внутри землянки посыпалась глина. Потом ударило еще, ближе, и еще, и взрывы пошли сплошняком, почти без передышки. Японец бил с моря, с канонерки, как и говорил возница. Над головой свистело, рвалось, и в свете ракет я видел, как взлетает земля.

А потом из камыша пошел вой.

Сначала я не понял, что это. Тонкий, многоголосый, на одной ноте, он шел из тьмы за валами. Потом я разобрал слово, которое там кричали все разом.

Банзай.

Японская пехота шла в атаку. Они подобрались по нейтральной полосе, в темноте, под прикрытием своего же огня с моря, и теперь лезли через проволоку, через рогатки, на валы. Стрельба с нашей стороны вспыхнула разом, беспорядочная, торопливая, смешалась с криком, с лязгом, и я понял, что японцы уже на валах, уже здесь.

Бой приблизился мгновенно. Только что стреляли откуда-то спереди, и вот уже дрались рядом, в тридцати шагах, врукопашную, и не разобрать в дергающемся свете, где свои, где чужие. Линию прорвали, причем как раз тут, у стыка, рядом с перевязочным пунктом, будто нарочно выбрали место, где меньше всего народу.

— Будьте тут! — крикнул мне Кузьма Лукич и метнулся куда-то в сторону.

Я остался один, вжавшись спиной в холодную глину, и в висках стучало, и мысль билась одна. Револьвер. Кольт в кобуре под рукой. Достать или не доставать. Я врач, на мне повязка, белая, с красным крестом, на левом рукаве, ее видно даже в этом свете. Мне не положено по Женевской конвекции.