— Там и лечат, Аграфена Тихоновна. Кому-то надо и лечить.

Губы она поджала и помолчала. Потом заговорила деловым голосом.

— А с квартирой как? Съезжаете, стало быть?

— Нет. В том и дело, что нет. Вот, возьмите. — Я выложил на стол деньги, годовую плату вперёд. — Квартира остаётся за мной. Жильцов не пускайте, вещей не трогайте, пусть всё стоит как стоит. Вернусь, хочу найти на местах.

Она поглядела на деньги, потом на меня.

— А коли не вернётесь? — сказала она тем же тоном. Потом поняла, что так нельзя, глубоко вздохнула, такое впечатление, что даже попробовала прослезиться, но не получилось.

— Тогда делайте, что хотите. Мебель, что я покупал, себе заберете.

Деньги она сгребла в книгу, заложила ими страницу, как закладкой, и больше ничего не сказала. Только проводила меня до двери и постояла на пороге, пока я не свернул к себе.

Спать я лёг поздно. Лежал на спине, в темноте, и слушал, как где-то капает вода. Кап. Кап. И опять.

Вдруг вспомнилась Анна.

Не лицо. Лицо почему-то не складывалось, расплывалось. Вспомнилась её акварель из Италии, та, что пришла в конверте без единого слова. Пустое кресло у раскрытого окна. Солнце на половицах. И больше ничего.

Смотри, мол. Тебя здесь нет.

Я повернулся к стене.

За окном проехала и стихла поздняя пролётка.

…Извозчик попался скверный. Кляча еле тащилась, и я успел продрогнуть до костей, пока мы добрались до Инженерной. Надо было одеться все-таки потеплее. Ветер тянул с Невы, заползал под воротник. Со всех карнизов капало. Ноябрь.

У дома номер четыре было не протолкнуться. Перед подъездом стояли подводы, и грузчики таскали с них деревянные ящики, наспех помеченные красным крестом прямо по сырой доске. Бинты, должно быть. Йодоформ, консервы, все остальное. Лошади переступали в луже, курьеры сновали между подвод с бумагами под мышкой, кто-то орал, чтобы освободили проезд. Военный муравейник. Бестолковый и громкий.

Где-то там, за тысячи верст, эти ящики распакуют под Мукденом или Ляояном, и каждый бинт пойдет в дело. А пока их швыряли в подводы, как мешки с картошкой. Один уже треснул по углу, и пакет лез наружу мокрым куском.

Внутри было не лучше. В вестибюле толпа, пар от мокрых шинелей. У одной стены за длинным столом записывали дам в попечительницы. Две хорошо одетые барышни склонились над книгой, третья что-то выговаривала чиновнику, тыкая в строку пальцем в перчатке. У другой стены толкались офицеры, чего-то ждали. Где-то в углу два интенданта переругивались из-за накладных, причем такими словами, что попечительницы могли бы упасть в обморок, если б услышали.