Бумаги мы заполнили в четверть часа. Я расписался, где он указывал пальцем, получил тощую книжку в коленкоровом переплёте. Чиновник пересчитал мои две тысячи не торопясь и спрятал в железный шкаф. На том всё и кончилось.

Через полчаса я вышел на Невский. Деньги остались тут, в прохладном мраморном доме, и должны будут ждать меня на другом краю империи, за тысячи вёрст. Доеду, если будет нужно, сниму до копейки. Не доеду, пускай тут лежат. Банку лишний прибыток. Что бы он без меня делал! Разорился б, наверное, честное слово.

Вечером я постучался к Николаю. Он сидел в одной рубахе у стола, чинил ремень, и обрадовался мне, как радовался всякому, кто согласен его слушать. Поговорить Николай любил, как никто другой.

— А, Вадим. Садись. Чаю налью? У меня варенье есть, брусничное, сосед с верхов принёс.

— Не до чая, Николай. Я, наверное, проститься зашёл. Уезжаю.

Он отложил ремень и шило.

— Это куда же, на ночь глядя?

— Не на ночь. На войну. На Дальний Восток, с Красным Крестом.

Николай посмотрел на меня долго, потом крякнул и полез в шкафчик за штофом.

— Такой разговор всухую не идёт. — Он плеснул в две рюмки, одну толкнул ко мне. — Я ведь сам воевал, на Кавказе. Знаю эту музыку. — Он постучал себя по простреленной груди. — Вот, привёз гостинец. Дышу с тех пор на половину лёгкого, другая половина не работает.

Я пить не стал. Николай не обиделся.

— Ты слушай сюда, раз уж едешь. Героя из себя не строй, это первое. На войне герой обыкновенно в земле лежит, а живёт тот, который похитрее. Воду пей только кипячёную, хоть умри, а кипячёную. От сырой там народу гибнет побольше, чем от японца. Дизентерия да тиф роты выкашивают подчистую, я такого насмотрелся. Ноги держи в сухости. И вперёд не суйся, твоё дело резать да зашивать, вот и режь себе в сторонке, в палатке.

— Спасибо

— И вот тебе ещё совет, задаром. Деньги в один карман не клади. Часть в сапог, часть за пазуху, часть в подкладку зашей. Обчистят в дороге, так не разом всё. На чугунке народ ушлый, а трястись тебе до Харбина недели три или больше, насмотришься на разных людей, все что угодно может приключиться.

— Да, ты прав.

— То-то, запомни. — Он помолчал, подвигал рюмку по столу. — А всё же на кой ты едешь? Тебя тут вроде не гонят.

— Гонят. Только тихо, никому не говори. Иначе мне неблагонадежности не снять, а с клеймом я не смогу лечить. Негласно, как сейчас — не дело совсем, и долго так не получится.

Он покивал, будто всё понял.

Потом я зашел к Аграфене.

— На войну? Вы? — она вытаращила на меня глаза.

— Я.

— Господи помилуй. — Она перекрестилась. — Молодой ведь. И врач какой хороший. Куда вас несёт, Вадим Александрович, там же убивают почём зря.