Я сидел, оглушенный новыми ощущениями, пытаясь осмыслить, что произошло. Потом Вирр отпустил.

Разжал челюсти, оторвался от плеча, отшатнулся, и я увидел в его глазах не дикость или звериную ярость, а ужас. Самый настоящий, почти человеческий, виноватый ужас.

Он прижал уши, попятился, споткнулся о собственные лапы, а потом снова бросился ко мне и начал лизать рану, скуля и повизгивая, будто просил прощения, будто умолял не наказывать.

— Тихо, — сказал я, проводя рукой по его голове. — Тихо, мальчик. Все хорошо. Ты не виноват.

Он не успокаивался, лизал и лизал, размазывая кровь по своей морде, по шкуре, скулил, вздрагивал. Я чувствовал его страх, его вину — теперь чувствовал буквально, будто они были моими собственными.

Перевел взгляд на плечо. Рана была глубокой, рваной, края кожи торчали лохмотьями, мышцы виднелись в глубине. Кровь все еще сочилась, но уже не хлестала.

Я сосредоточился, направляя Кровь Духа к поврежденному месту. Привычный процесс, отработанный до автоматизма за месяцы тренировок и боев. Энергия послушно потекла к плечу, концентрируясь на ране.

Ничего не произошло.

Я попробовал снова. Послал больше энергии, сконцентрировал ее на рваных краях, на мышцах, на коже. Заставил течь активнее.

Понятно, что ожидать того же эффекта, что я только что увидел на ране Вирра, бессмысленно. Даже с уровнем восстановления Крови Духа было невозможно человеческим глазом уследить за процессом регенерации. Но тут я почему-то точно знал: она попросту не работала.

Холодок пробежал по спине, собираясь в ледяной комок где-то в животе. Кровь Духа всегда работала. Всегда. Даже после боя с Большим, когда руки были перерублены до костей. Даже после ожогов сегодня — она затягивала кожу за часы. А тут — не брало.

Я посмотрел на Вирра. Он замер, глядя на меня, и в его глазах была все та же вина, но еще и страх. Будто он понимал. Понимал лучше меня, что сделал что-то непоправимое.

— Не страшно, — сказал я, отрывая взгляд от раны. Голос прозвучал тверже, чем я себя чувствовал. — Разберемся.

Я достал из рюкзака рубашку — все равно ничего более подходящего не было. Рванул ткань, раздирая ее на широкие полосы. Прижал одну к ране, туго обмотал вокруг плеча, зафиксировал, затянул зубами свободный конец. Вторая полоса — сверху, чтобы держалось и не сползало.

Кровь пропитала повязку почти сразу, проступила алым на серой ткани, но хотя бы перестала течь.

— До утра посидим здесь, — сказал Вирру. — Отдохнем. А там видно будет.

Он ткнулся носом мне в колено, снова заскулил — тихо, жалобно. Я почесал его за ухом, чувствуя под пальцами новую, жесткую шерсть, под которой перекатывались мощные мышцы. Он вздрогнул от прикосновения, но не отстранился.