— Аня, — сказал таким тихим, севшим голосом, что пришлось откашляться, — прости. Я должен был сказать тебе. Про путь, про все. Не сказал, потому что боялся. Думал, что так будет безопаснее. Для тебя. Ошибся.

Она молчала, только смотрела на меня заплаканными глазами. В них было столько всего — боль, обида, неверие. И еще что-то, чему я не мог подобрать названия. Пустота? Обреченность?

— Теперь мне придется исчезнуть, — продолжил я. — Уехать из Мильска. Навсегда, скорее всего. Если останусь, он придет за мной, и тогда пострадают все. Так будет лучше.

Шагнул к ней, раскрывая руки. Хотел обнять на прощание, почувствовать тепло в последний раз, запомнить его перед дорогой в никуда. В груди саднило — то ли от ран, то ли от того, что сейчас происходило.

Но Аня отшатнулась. Так резко, будто я был прокаженным. В ее глазах, еще минуту назад полных слез и отчаяния, вспыхнуло что-то другое. Злость. Обвинение.

— Не трогай меня, — выдохнула она. — Ты… ты… ты воспользовался мной. С самого начала. Я думала, что ты… что мы… — Она сбилась, сглотнула комок. — А ты просто использовал меня. Игрушку нашел. Дурочку, которая поверит любому красивому слову.

— Аня, нет! — попытался я перебить. — Ты не так поняла. Я…

— Не так⁈ — Она повысила голос и тут же прикусила губу, вспомнив про отца внизу. Зашептала яростно, сжимая кулаки, вся подавшись вперед: — Ты подсунул мне ту книжечку! Знал, что это запрещено, знал, что за это убивают! И молчал! Сделал меня соучастницей, преступницей, даже не предупредив! Тебе было плевать на меня, плевать, что со мной будет! Тебе нужна была только… только…

Она не договорила, всхлипнула, но тут же взяла себя в руки. Вытерла щеку тыльной стороной ладони, шмыгнула носом.

— Я думала, ты любишь меня. А ты просто… решил поиздеваться. Поиграть и бросить. Как надоевшую игрушку.

— Аня, послушай, — шагнул к ней, но она отступила к стене, вжалась в угол, — я не играл. Я действительно…

— Замолчи! — прошипела она, зажимая уши ладонями. — Не надо мне теперь ничего говорить! Ничего! Ты уходишь — и уходи. Исчезай, как и собирался. Я сама разберусь со своим отцом. Сама разберусь со следователем. Без тебя! Ненавижу тебя!

Аня опустила руки, сжала их в кулаки. Стояла, глядя на меня исподлобья, и в глазах больше не было слез. Она сыпала словами, и с каждым словом голос ее становился увереннее, а глаза — суше.

Она больше не плакала. Она злилась. И в этой злости была защита — последняя, отчаянная попытка спасти себя от боли, от разбитого сердца.

Я понял это. Понял, что сейчас любые мои слова только подольют масла в огонь. Она не хотела слышать правду, зато хотела верить в то, что я чудовище. Потому что так было легче. Легче ненавидеть, чем любить и терять.