Я остановилась, но оборачиваться не спешила. Повернула голову вполоборота, выжидая.

— Пшеничной муки у меня столько в телеге нет, — уже тише, угрюмо проворчал торговец, косясь на притихших баб. — Два мешка ржаной дам. Но хорошей, сухой, без костра. Мешок крупы ячневой — ладно, забирай, как раз один остался. Соли фунт дам, больше не проси, самому в уезде менять надо. А вместо холста… — он залез в глубину телеги, поворошил рогожу и вытащил плотный рулон темной, грубой, но очень прочной синей саржи. — Вот, отрез господской ткани. На одну рубаху тебе и на сарафан малой хватит. Больше ничего не добавлю, хоть пешком в город иди!

Я мысленно улыбнулась. Два мешка ржаной муки и мешок крупы — это сытая зима для мамы и Ульки. Хлеб из ржаной муки даже сытнее, а синяя саржа — куда лучше обычного серого холста, девчонки хоть на людей похожи будут.

Я повернулась, подошла обратно к телеге и сгрузила сверток на борт.

— Ладно, дядька Тихон. Давай свои припасы. По старой памяти об отце моем соглашусь на твой уговор. Только чур — муку и крупу сам до моей избы на телеге довезешь. У меня силенок не хватит такие мешки на себе тащить.

— Ишь, барыня какая выискалась! — сплюнул в снег Тихон, но сверток с пледом ухватил быстро, словно боялся, что я передумаю. Он тут же спрятал его под тяжелую рогожу в самый низ своего сундука. — Подержи кобылу, мужики, я сиротам припасы до двора докину.

Бабы вокруг телеги стояли, словно громом пораженные. Кума Марфа аж позеленела от зависти, шумно хватая ртом воздух. За какую-то «грязную шерсть» и «деревянный квадрат» Ксюшка только что выторговала столько еды, сколько Марфин муж за два месяца на лесозаготовках не зарабатывал.

— Ксюшка… — тихонько подошла ко мне одна из баб, молодая вдова Аксинья. Она испуганно оглянулась на Марфу и шепотом, с затаённой надеждой спросила: — А скажи, девка… неужто правда сама сотворила? Из простой овчины? Может, покажешь, как? У меня ведь тоже девки голые-босые зиму встречают...

Внутри меня на секунду шевельнулась прежняя жалость, но мой шестидесятишестилетний разум тут же жёстко осадил её.

«Стоп, Аня, — приказала я себе. — Какая ещё учёба? Ты едва от старосты откупилась. Это ремесло — твой единственный щит. Если сейчас покажешь технологию одной, завтра вся деревня набьет гвоздей в доски, и твои пледы станут стоить три копейки в базарный день. Хочешь Ульку по миру пустить?»

Я посмотрела на Аксинью — холодно, спокойно, без капли прежней девичьей мягкости.

— Сама сотворила, Аксинья, — ровно ответила я. — Да только отцовский это секрет, он перед смертью мне его на душу положил и строго-настрого запретил чужим руки к ремеслу прикладывать. У каждого свой крест. Хочешь девчонок одеть — неси мне шерсть. Две охапки принесёшь — из одной я тебе одеяло сделаю, а вторую себе за работу возьму. По-другому не бывать.