Я насыпала в миску три пригоршни ржаной муки, добавила щепотку соли, плеснула немного холодной колодезной воды. Никакого сахара, никаких ягод — просто вода, соль и мука. Замесила плотное, крутое тесто. Пальцы ломило от холода, но я упорно мяла серую массу, пока она не перестала липнуть к рукам. Разделила её на три толстые круглые лепешки, каждую приплюснула ладонью.

Теперь нужно было развести огонь. Я аккуратно сложила колодцем собранные в сарае щепки, сухие зубья от грабель и обломки досок. Подпалила лучиной. Сухое дерево схватилось быстро, весело затрещало, наполняя избушку первым робким теплом. Уля сразу пододвинулась ближе, протягивая ручки к открытому зевку печи.

Огонь прогорел быстро — слишком тонкими были щепки. Буквально через полчаса на поду печи остались только красные, шипящие угли. Я аккуратно раздвинула их кочергой в стороны, освобождая чистый горячий кирпич посередине. С помощью широкой деревянной лопатки я отправила наши три лепешки прямо на этот под и закрыла тяжелую заслонку.

— Ксюш, а они вкусные будут? — тихонько спросила Уля, сглатывая слюну от поползшего по избе запаха печеного ржаного теста.

— Будут, маленькая. Свежий хлеб всегда вкусный, даже если он простой.

Минут через двадцать я достала лепешки. Они вышли плотными, тяжелыми, с жесткой корочкой, сероватые внутри. Но это был настоящий, чистый хлеб.

Я отломила половину одной лепешки, подула на нее и дала Уле. Девчушка вцепилась зубами в горячую корку, зажмурившись от удовольствия. Сама я взяла вторую половинку. Хлеб был непривычно плотным, почти без мякиша, но для моего изголодавшегося тела он показался слаще любого пирожного из прошлой жизни. Мы съели по кусочку, запивая простой водой. Голод отступил, в желудке наконец появилось приятное тепло.

И в этот момент с печи послышался глубокий вздох. Тяжелый отцовский тулуп зашевелился. Мама Василиса медленно открыла глаза, обвела избу мутным после долгого сна взглядом и уловила незнакомый, сытный запах.

Она повернула голову и замерла, уставившись на угол избы, где у лавки высились три огромных, полных холщовых мешка, а рядом лежал яркий синий сверток новой ткани.

Мама испуганно приподнялась на локте, переводя дикий, непонимающий взгляд с мешков на меня и Улю, у которых в руках были остатки ржаных лепешек.

— Это… это что же такое? — её голос сорвался на хрип, лицо вытянулось от подступившего страха. — Ксюша… Уля… Откуда мешки? Кто приходил? Неужто староста всё-таки забрал избу за долги, а это его припасы?! Нас выгоняют на мороз?!

Мама испуганно прижала руку к груди, готовая вот-вот разрыдаться от ужаса. Она ведь заснула в полной нищете, зная, что в доме только две гнилые картофелины, а проснулась в избе, заваленной мукой. Ей казалось, что случилось самое страшное.