Мама Василиса тяжело дышала, вцепившись тонкими пальцами в жесткую овчину отцовского тулупа. Её глаза, расширенные от ужаса, метались от меня к мешкам в углу. На лбу выступил холодный пот. Для неё, измученной болезнью и мыслями о скорой смерти, такое внезапное богатство посреди пустой избы выглядело не благословением, а страшным знамением. В деревне просто так мешки с мукой не появляются. Либо староста пришёл забирать последнее, либо случилось что-то криминальное.

— Мама, тихо, тихо, — я поспешно отложила в сторону свою недоеденную лепёшку, вытерла руки о подол юбки и быстро подошла к печи. — Успокойся, родная. Никто нас не выгоняет. И староста тут близко не стоял. Это наше добро. Честно заработанное.

Я аккуратно взяла её за дрожащие, горячие ладони. Они были сухими, шершавыми, как старая бумага.

Василиса уставилась на меня, переводя дыхание. На её губах запеклась сухая корочка. — Наше?.. Ксюшка, да откуда же? Два мешка муки… Крупа… Ткань синяя, дорогая, господская… Откуда у нас такие деньги? Батюшка твой за всю жизнь столько разом в дом не приносил! Неужто… неужто украла где? Грех-то какой! Нас же под суд, дочка!

Она попыталась приподняться, но слабость тут же подкосила её, и мама со стоном откинулась назад на соломенный матрас. Уля, испугавшись маминого крика, робко подошла к печи и прижалась лицом к моим коленям, пряча в кулачке остаток своей ржаной лепёшки.

— Ну какой грех, мама? Посмотри на меня, — я заглянула ей прямо в глаза, вкладывая в свой голос всю уверенность своего шестидесятишестилетнего опыта. — Я сегодня утром ходила к амбарам. К телеге дядьки Тихона-старьевщика. Помнишь, я тебе ночью одеяло соткала, пушистое, из помпонов?

Мама медленно моргнула, вспоминая свой тяжелый ночной бред. — Одеяло?.. Помню… Будто облако серое. Тёплое такое… А где оно? На мне сейчас отцов тулуп…

— Так я это одеяло Тихону и отнесла, — спокойно, размеренно объясняла я, поглаживая её по руке. — Он как увидел его, так у него глаза из орбит полезли. Пытался сначала за бесценок забрать, полмешка муки давал. Да только меня не проведёшь. Я цену вещи знаю. Торговалась с ним, пока он все эти три мешка на телегу не погрузил, да ещё и саржу синюю сверху на рубахи нам отдал. Сам сюда на повозке всё довёз и в избу затащил. Всё честно, мама. Обмен это. Наше ремесло нас и накормило.

Василиса слушала меня, приоткрыв рот. В её глазах дикий ужас медленно сменялся полным, абсолютным непониманием. Разум её деревенской жизни никак не вмещал мысль, что за кусок шерсти, пусть и необычно сделанный, городской перекупщик выложил столько припасов.