Изба была страшной. Покосившиеся углы, закопчённые бревна, сквозь паклю в пазах гулял морозный сквозняк. Настоящая, первобытная нищета, где бедность означает скорую смерть от голода или холода.

С большой бревенчатой печи раздался тяжелый, натужный кашель. Кашляли долго, со свистом в груди. Я вздрогнула — слишком хорошо знала этот звук. Так звучит угасание.

— Ксюша?.. — раздался сверху слабый, надтреснутый голос. — Доченька... Очнулась? Слава Богу... А я уж думала, обеих вас сиротами оставлю...

Я подошла к печи. На старом матрасе, набитом соломой, лежала женщина. Лицо — желтое, обтянутое кожей, губы сухие, в глазах — смертная тоска и вина. Это была моя новая мама, Василиса. Ей не было и сорока, но выглядела она как измученная старуха.

Я протянула руку и коснулась её лба. Горячий, как уголь. За занавеской печи стояла миска — там плавали две сморщенные, размером с грецкий орех, гнилые картофелины. И всё. Наши запасы еды на пороге зимы.

— Мама, лежи. Не разговаривай, силы береги, — я поправила на ней лоскутное одеяло, из которого во все стороны лезла серая грязная вата. — Я сейчас. Я что-нибудь придумаю.

— Чего тут думать, дочка... — тихо прохрипела Василиса, закрывая глаза. — Корову угнали за долги... Зерна нет. Староста вчера приходил. Говорил, Ульяну в город надо отдавать, в услужение к купцу. Там хоть кормить будут... А меня на погост... Не сдюжим мы, Ксюша. Зима на носу.

Уля, услышав про город и купца, тихонько заскулила и вцепилась в подол моей юбки.

Внутри моей шестидесятишестилетней души закипела глухая, упрямая злость. Отдать пятилетнего ребёнка в кабалу? Сложить лапки и ждать смерти на соломе? Ну уж нет. Я сама умирала в больничной палате, зная, что ничего нельзя изменить. Но здесь моё новое тело было здоровым. Руки и ноги двигались.

— Никого мы отдавать не будем, — отрезала я, погладив Улю по растрепанным волосам. — Слышишь, Улька? Не бойся. Я с тобой.

Я обула старые, стоптанные поршни — кожаную обувь, похожую на лапти, накинула на плечи дырявую серую свитку и вышла на крыльцо.

Воздух снаружи обжёг лицо. Деревня Глуховка полностью оправдывала своё название. Два десятка серых, вросших в землю изб вдоль грязной, скованной первыми заморозками дороги. Вокруг — глухая, темная стена хвойного леса. Небо висело низко, свинцовое, тяжелое. Скоро повалит снег.

Я дошла до старого сарая, который когда-то принадлежал отцу. Дверь держалась на одной кожаной петле. Внутри пахло сухой травой и заброшенностью. Я принялась осматривать углы. Отец Ксении был работящим мужиком, не мог он оставить семью совсем ни с чем.