Три дня! Ровно три дня у нас ушло только на то, чтобы перемыть этот ларь. Пальцы у меня пошли трещинами, кожа шелушилась от золы, а ногти я обломала под корень. Мы с Улей раскладывали чистые, влажные клочья на печи, на лавках, на подоконниках. Изба превратилась в одно большое шерстяное облако. Когда сырье высохло, оно стало бело-серым, пружинящим и удивительно мягким.

Но прялки-то в доме не было! Её староста зафиксировал в счёт долга ещё летом вместе с коровой. Да если бы и была — прясть я толком не умела, в моём прошлом мире нитки покупали в магазинах.

«Ну и ладно, обойдемся без ниток», — упрямо подумала я.

Для техники лума — рамного ткачества — классическая тонкая нить и не нужна. Нужен толстый жгут. Я садилась на лавку, брала в руки пушистый кусок вычесанной шерсти и начинала аккуратно вытягивать из него длинную пасму — толстую, в палец толщиной ленту. Ладони у Ксении были шершавыми, и шерсть цеплялась за кожу, путалась. Тогда я вспомнила старый бабушкин секрет: слегка смачивала ладони обычной водой, зажимала шерстяную ленту между ладонями и с силой катала её по колену. Шерстинки сцеплялись между собой, превращаясь в плотную, пушистую ровницу. Работа шла медленно. К концу дня у меня на колене горел синяк, а руки ломило так, будто я вагоны разгружала. Семнадцатилетнее тело Ксении, истощённое голодом, плакало от усталости, но мой волевой разум упрямо гнал его вперед.

На четвертый день я поняла: нужна рама. Без орудия труда всё это — просто куча ниток.

В сарае отца я приметила четыре толстые, широкие сосновые плахи — остатки от ремонта забора. Притащив их во двор, я взяла отцовский топор. Обух показался мне неподъёмным. Тяжело дыша, я принялась обтесывать края досок, чтобы подогнать их друг к другу.Тук. Тук. Тук, — глухо разносилось по заснеженному двору.

Из-за низкого плетня показалась круглая, заплывшая жиром физиономия соседки, бабы Марфы. Она куталась в плотный платок и с откровенным подозрением разглядывала мои мучения.

— Ишь ты, Ксюшка! Оклемалась, девка? — крикнула она, сплюнув под ноги. — А чего это ты топором махаешь? Уж не гроб ли матери ладишь? Так Василиса-то еще дышит вроде.

Внутри меня поднялась волна чисто женской, взрослой злости. Но вступать в перепалку я не стала — силы дороже.

— Не гроб, тетка Марфа, — спокойно, даже с улыбкой ответила я, не прерывая работы. — Раму для картины делаю. Красиво жить не запретишь.

Марфа вытаращила глаза, перекрестилась и забормотала: — Точно блаженная… Горячка последние мозги выжгла. Картины у неё в голодную зиму! Тьфу!