— Ловко получилось! — порадовался я.

— Если иметь полную руку козырей, сложно проиграть партию, — назидательно ответил Фонтон. ­– Но не все вышло так, как задумывали.

— Почему? — я недоумевал. — Во мне дело? В том, что он догадался, кто его сдал? Подумаешь, печаль! «Рыбий глаз» — теперь наш с потрохами. Письма получили…

— Ну, во-первых, против тебя прямых улик у него нет. Одни догадки. Во-вторых, я бы уж так не горячился с «потрохами». Всегда возможны варианты. Может и соскочить.

— А, в-третьих?

— А, в-третьих, к моему сожалению, — признался мне Фонтон, — он не может ни вытащить черкесского вождя в Константинополь, ни отправить в Базарджик. Он не хочет рисковать и просить своих влиятельных турецких друзей вмешиваться в эту историю. Так что остается или подделка приказа, или твоя прекрасная мадам с Босфора.

Я вздохнул. Делать нечего, нужно идти на поклон к Малике. С самого начала, как у меня родился план, я знал, что этого не избежать.

— Чего вздыхаем? — строго спросил Феликс Петрович. — Чай, не впервой.

— Ну, да… — согласился я.

— Тогда, чего сидим, кого ждем? — прищурился Фонтон.

Я пулей выбежал из его кабинета в направлении стоянки каиков.

… От набережной Бююкдере рванул что есть мочи опять на поклон к Фалилею. Теперь попросил, чтобы он передал Малике, что буду ждать у забора в ее саду. Абиссинец выслушал меня молча. Не удивился. Прекрасно знал, что мне известно, как можно в этот сад пробраться. Кивнул. Ушёл.

«Вот, чёрт! — спохватился я. — Малика же говорила, что у него какие-то проблемы. Что сам не свой. А я даже не поинтересовался. Вернётся, спрошу обязательно. И как, вот, я должен был догадаться, что у него какие-то неприятности, о, женщина⁈ С его лица можно лепить каменные изваяния острова Пасхи! Хрен, чего разглядишь! Никаких эмоций!»

Пока сетовал на себя за то, что не разбираюсь в людях так, как это умеют делать умные женщины, Фалилей вернулся.

— Она ждёт! Можно сейчас!

— Спасибо!

Я обнял его и уже сделал первые шаги, чтобы побежать, как чертыхнулся, попенял на свою толстокожесть и забывчивость. Остановился. Решил забрать себе лавры Малики. Выступил невиданным экспертом потёмок человеческой души! Позёр, одно слово!

— Фалилей, друг мой! Мне кажется, или тебя что-то очень сильно беспокоит? — спросил с участием.

— Делай свои дела, — припечатал абиссинец. — Потом скажу.

— Терпит?

— Да. Спасибо.

— Хорошо.

… Снова я скользил в тенях по холмам за Бююкдере. Не на крыльях ночи, но любви. Ее не выкинешь, как слова из песни, ластиком не сотрешь. Прости, Тамара! Быть может, это нечестно, но Малика навечно отпечаталась в моей душе.