— В щечку можно поцеловать в знак признательности? — осторожно осведомился он, принимая подарок. — У нас так принято.

Даже в темноте можно было разглядеть, как краска залила лицо девушки. Она страстно сверкнула глазами и убежала, ни слова не сказав на прощание.

«Черте что, — крякнул Вася — Детский сад, штаны на лямках. Девке лет двадцать, а она пунцовой становится от невинного предложения. Как чувяки, что мне подарила. А обувка знатная. Пожалуй, я ее светить не стану. Лучше припрячу до лучших времен».

Коста. Стамбул, начало мая 1838 года.

Через день Фонтон вызвал меня к себе. Я к нему — чуть ли не бегом. Вбежал. Ничего не спрашивал. Вопрос «Ну, как?» был написан у меня на лбу и отсвечивал в обоих глазах здоровенным таким знаком. Как в американских мультиках. Феликс Петрович, как ни старался, не мог скрыть довольной улыбки.

— Ты успокойся, дыши ровнее, — усмехнулся он. — Скрутил я его, шельму! Получасу хватило!

— А-ха! — у меня и слов-то не нашлось. — Не расскажете, как прошло?

— Отчего же не рассказать, коли дело так выгорело удачно? — указал мне на кресло.

Я сел. Он садиться не стал. Расхаживал по комнате.

— Выкупил я у твоих соплеменников пару нужных бумаг. Скопировали из гроссбуха канцелярии Уркварта-Стюарта. Помылся, побрился. Усы стрелой, пробор расчесал. Мундир со всеми регалиями. Ну, и к нему.

— В хан? На квартиру конспиративную?

— Ты что такой торопыга, Костя? — Фонтон был недоволен, что я его перебил. — Сиди ровно. Ушки на макушке. Слушай.

— Молчу, молчу!

— Зачем же в хан? Пусть думает, что я не ведаю об этой его квартире. Еще задумается, откуда узнал? Тебя обязательно заподозрит. Оно нам надо, если не сладилось бы дело?

Давший обещание молчать, я только покачал головой из стороны в сторону.

— Он по вторникам всегда обедает в той самой кебабной, где я тебя впервые с англичашками срисовал. Уж очень он любит эти кебабы из голубей, — тут Фонтон перестал расхаживать, задумался, усмехнулся. — А я, знаешь ли, брезгую. Все вокруг твердят, как это вкусно. Верю. А все равно, ни разу не пробовал и не буду. Черт его знает… Отчего так?

Посмотрел на меня, видимо, ожидая, что я смогу ответить на этот вопрос.

— Да ни отчего! — пожал я плечами. — Натура. Я вон также не могу есть крольчатину. И нет причин. Просто не могу, и всё! Уже и не задумываюсь.

— Ну, да! — согласился Фонтон. — Натура! Действительно, чего голову ломать⁈ И то! Ладно! Захожу, значит. Сидит, голубчик, урчит, ест своих голубиные котлетки. Меня сразу заметил. Кивнул благородно. Я в ответ. Потом глазами показываю ему на свободный стул. Он кивает. Сажусь.