Он взял моё лицо в свои горячие ладони. Его пальцы зарылись в мои волосы, окончательно разрушая прическу, но мне было плевать.

— Прячу, — выдохнул он мне в губы.

И поцеловал.

Это был не тот нежный, осторожный поцелуй, что случился у него дома при свечах. Миша целовал жадно, словно ставил на мне клеймо: «Моё».

Я даже думать не стала. Мой внутренний контролёр, который обычно шептал: «Марина, макияж!», «Марина, приличия!», сейчас молча собрал вещи и вышел в окно. Я сама для себя всё решила ещё там, у костра, когда пила его уху.

Я ответила той же страстью, обвив руками его шею, прижимаясь к нему всем телом, желая раствориться в этом мужчине.

Мы двигались куда-то, не разрывая поцелуя, сталкиваясь плечами со стенами. Щелчок ручки. Скрипнули петли. Мы ввалились в какую-то комнату. Видимо его дежурная комната. Та самая «берлога» на случай ночных авралов.

Михаил толкнул дверь ногой, и она захлопнулась, отсекая нас от всего мира. Он прижал меня к ней спиной и, не глядя, щёлкнул замком и легко подхватил меня на руки, как пушинку, приподнял и впечатал в дверное полотно так, что я невольно ахнула. Деревянная советская дверь, сделанная на века, выдержала наш напор, лишь глухо скрипнув в знак протеста.

Я оказалась выше него. Мои ноги сами собой обвили его талию.

— Миша… — прошептала я между поцелуями.

— Молчи, Вишневская, — прорычал он, зарываясь лицом в изгиб моей шеи. — Просто молчи.

Его губы обжигали мою кожу. Я чувствовала, как внутри меня плавится тот самый лёд, который я наращивала годами. Я скользнула руками под его белоснежный, теперь уже мятый китель. Коснулась горячей кожи через тонкую ткань футболки. От жара его тела можно было обогреть весь этот санаторий без всяких бойлеров.

Мне мешала одежда. Мне мешало всё, что разделяло нас.

Я с нетерпением дёрнула его футболку вверх, оцарапав ногтями его спину. Он глухо застонал. Звук, от которого у меня по спине пробежали мурашки, и на секунду отстранился, чтобы стянуть через голову китель и футболку разом, отшвырнув их куда-то в темноту.

Теперь его руки вернулись ко мне. Требовательными движениями они скользили по моим бёдрам, по талии, сжимая и изучая.

В районе моего поварского кителя началась возня. Этот белый панцирь, сейчас стал досадной помехой. Михаил, потеряв терпение, дёрнул за борт так, что ткань затрещала.

Пластиковые пуговицы, на которых держалась вся конструкция, натянулись до предела. Ещё одно такое движение, и они разлетятся по всей комнате, как шрапнель.

— Стой! — я перехватила его руку. Моя ладонь накрыла его запястье, останавливая этот вандализм.