— Я уже начал, товарищи со студии твою мелодию наиграли, — порадовал Вознесенский новостью. — Романс, настоящий шлягер будет.

— Сейчас на студию поедем, — пообещал я. — Продемонстрируете и сразу передачу заснимем. Извините, позвоню пойду — надо зрителей собрать.

Выбравшись из-за стола, позвонил на студию. Комсомол обещали собрать через два часа — нормально, как раз успеем.

— Удобно у тебя тут, — признал Вознесенский, когда я вернулся за стол.

— Экосистема! — глубокомысленно ответил я. — Спасибо Партии — предоставляют средства производства. На заводы ходили?

— Конечно! — кивнул он. — У нас без встреч с рабочими коллективами никак — там вкусно кормят.

— Опасный путь, — хохотнул я. — Там ведь и наливают.

— Когда болеешь с похмелья, стихи писать не получается, — хохотнул Вознесенский в ответ. — Стараюсь лишнего себе не позволять — что это за поэт, если он стихов не пишет?

— Говно, а не поэт! — согласился я.

— Говно! — с удовольствием плюнул в злоупотребляющих коллег Андрей Андреевич и спросил. — А ты у нас, значит, сталинист?

— Я Родину люблю, — пожал я плечами. — Пастернака мне жалко, но что такое страдания одного, пусть и гениального человека, по сравнению с тем, что аграрное, рыхлое, полуколониальное дерьмо при Сталине превратилось в сверхдержаву? Государство всегда кого-то гнобит, это плохо, но это — объективная реальность, и с этим ничего не поделать — зашоренные пожилые упыри так лояльность демонстрируют. Теперь это в прошлом, сейчас сборник готовят из бывших «самиздатовцев». Ваш персональный хейтер Всеволод Некрасов там тоже будет. Недоволен, говорят — с появлением в сборнике он потеряет ауру гнобимого кровавым режимом мученика. Это дедушка все — он Макиавелли любит, вот, принялся активно возглавлять то, что запретить нельзя.

— Гнида этот Некрасов, — поморщился Андрей Андреевич. — В работе на КГБ меня обвинял.

— Я папочку на вас видел, — кивнул я. — Агентом не являетесь.

Вознесенский поперхнулся китайским пельменем.

— Да ладно вам! — хохотнул я. — В папочке ничего такого нету — вы образцово-показательно держитесь, чести Советского поэта не роняете. На других там такое, что челюсть отпадает — такие затейники, в однокомнатной квартире оргии на двадцать тел устраивают.

Вознесенский прокашлялся и спросил:

— Кто?

— Извините, я под очень большим количеством подписок, — покачал я головой. — Да и зачем вам?

— Незачем, — подумав, согласился Андрей Андреевич.

Выпив через край тарелки остатки том-яма, я предложил:

— Идемте?

— Идем!

На студии Вознесенский, который, как оказалось, знает ноты и активно пользовался оставленным ему планом оперы и аранжировками, напел под рояль «Я тебя никогда не забуду».