Он поставил тарелку перед отцом и сжался, ожидая подзатыльника.

Отец посмотрел на тарелку. Долго смотрел, с напряжением и внутренней тяжестью. Потом взял ложку и попробовал.

И замер.

Он сидел неподвижно очень долго, бывший подмастерье Мишель-Бернар, пьяница, но не вор. Свеча трещала. Где-то в порту орали грузчики. Потом отец поднял глаза на сына, на маленького грязного мальчишку, и улыбнулся. Жан-Батист не знал, что отец умеет улыбаться. За шесть лет он не видел этого ни разу.

— Твоя мать так готовила, — тихо сказал отец. — Точно так. Я думал, я забыл.

Он доел всё. До последней капли, подобрав остатки хлебом, и от этого простого движения у мальчика внутри стало так тепло, что хватило бы обогреть весь порт. Отец посидел над пустой тарелкой ещё немного. Потом встал и ушёл наверх, не сказав больше ни слова.

У Жан-Батиста никогда не было матери, а в ту ночь, на одну минуту, она появилась. Она жила в тарелке яиц, приготовленных с любовью, отец увидел её там, и она была настоящая.

Неделю мальчик летал.

Он выждал, подгадал вечер потише и приготовил те же яйца снова. Поставил перед отцом и встал рядом, заранее улыбаясь.

Отец смахнул тарелку на пол.

— Не переводи продукты, — сказал он, не отрываясь от кружки.

Больше Жан-Батист с любовью не готовил. Любовь сработала один раз и сломалась. Боль от этой поломки была такая, что проще оказалось запереть всё разом. Тарелку, свечу, улыбку, мать, которой не было. Запереть, навесить замок и выбросить ключ в гавань. С тех пор он готовил головой, и голова ни разу его не подвела. Она довела его до королевского стола. Но… голова не умела любить.

Жан-Батист стоял посреди ревущей арены с надкушенным шариком в руке и плакал.

Он не плакал с семи лет. Не плакал над ожогами, не плакал на отцовских похоронах, где кроме него стоял только могильщик. А сейчас слёзы шли сами и падали на кружевную манжету. Желток остывал на языке. Ржаная корка пахла лесом, в котором он никогда не был, и чужой северный хлеб был на вкус той самой минутой, когда он услышал: «Твоя мать так готовила.»

Внизу мальчишка наблюдал за ним спокойно, без испуга. Так, словно взрослые мужчины регулярно плачут над его яйцами. Обычное дело, чего уж.

— Вкусно? — деловито спросил он.

Горло не работало. Жан-Батист попытался ответить, не смог, и тогда сделал то, что хотелось сделать ещё там, у рабочего стола, когда он впервые увидел эту кривую табуретку.

Он опустился перед мальчишкой на одно колено, протянул руку и поправил ему колпачок на правильный угол. Вихры всё равно торчали. С такими вихрами не справился бы королевский цирюльник со всей своей помадой.