Всеволод откинулся в кресле. Он видел такие лица. Обычно — перед битвой, у тех, кто не собирался с неё вернуться.

— Садись, — сказал Оболенский.

Жан-Батист не сел. Остановился посреди кабинета, оглядел присутствующих и повернулся к князю.

Анна не дала ему открыть рот.

— Ты изволишь объяснить, что это было? — голос у неё был тихим, и от этой тишины по комнате пробежал холодок. — На арене. Перед трибунами. Перед Великим Князем. Ты встал на колени перед ребёнком. Перед нашим противником. Ел из его тарелки. Улыбался ему. Поправлял ему колпак. На глазах у сотен людей, которые видели в тебе представителя столицы.

— Анна, — начал Жан-Батист.

— Я не закончила, — отрезала она. — У тебя контракт. С двором Великого Князя. Ты приехал сюда побеждать, а не устраивать сцены. Ты знаешь, что будет, если мы расторгнем этот контракт? Ни один двор тебя не примет. Ни один трактир не откроет дверь. Ты будешь готовить в портовых трактирах до конца жизни.

Жан-Батист слушал, но лицо его не изменилось.

— Это угроза? — спросил он.

— Это факт, — сказал Оболенский от камина. — Ты подписал бумаги, маэстро. Двор вложил в тебя деньги. Ты приехал побеждать. Вместо этого ты проиграл шестилетнему мальчишке и устроил на арене представление, которое будут обсуждать до конца года.

Жан-Батист молчал. Потом подошёл к столу, налил себе воды из кувшина и медленно отпил.

Всеволод наблюдал. Жан-Батист занимал его как явление. Что-то в нём треснуло сегодня на арене. Или наоборот — срослось.

Жан-Батист поставил кружку на стол и посмотрел на Анну.

— Вы когда последний раз ели с радостью? — спросил он.

Анна моргнула.

— Что?

— С радостью, — повторил Жан-Батист. — Не с целью или профессиональным интересом. Просто откусили что-то и обрадовались.

— Какое это имеет отношение…

— Прямое, — сказал Жан-Батист, и голос его зазвучал иначе. — Вы все ничего не смыслите в еде. Вы едите статус. Жуёте тщеславие. Подсчитываете очки. А я сегодня у шестилетнего ребёнка заново научился готовить. Понятно вам?

Анна стиснула кулаки. Оболенский шагнул от камина.

— Маэстро, — сказал он с нажимом. — Контракт.

— Рвите, — сказал Жан-Батист.

Повисла тишина.

— Рвите контракт, — повторил он спокойно. — Всё. Я закончил. Мой этап проигран. Больше мне здесь делать нечего.

— Ты понимаешь, что это значит? — Оболенский смотрел на него в упор. — На Севере для тебя закроются все двери.

— Значит, открою свою, — Жан-Батист допил воду и поставил кружку. — Где-нибудь, где от еды не требуют побед. Где-нибудь, где можно просто кормить людей.

Волконский на подоконнике перестал крутить вилку, поднял голову и смотрел на Жана-Батиста с выражением, которое Всеволод не сразу опознал. Потом понял — это было зависть.